Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  1-10  
от 22.09.1997        до 22.03.2000

 

 

 

           Ростислав Клубков

         ЧАСТНЫЙ  ЧЕЛОВЕК

 

 

            Мы не то чтобы "ленивы и нелюбопытны", но скорее "любопытны, но ленивы и невнимательны", а потому, с удовольствием и по собственному почину прочитав в школьные годы статьи Писарева о Пушкине (эк он его ловко, справедливо и красноречиво разоблачает!), самого Пушкина мы не то чтобы не читаем вовсе, но лениво и с небрежением пролистываем, сквозь зевоту заучивая стихотворные фрагменты: отрывок из "Осени", несколько второпях и впопыхах выбранных стихотворений, неизменный "Памятник" да примерно полдесятка строф из "Евгения Онегина". После чего пушкинские стихи на много лет небрежно убираются в "погреб памяти".

             Прозу Пушкина, слава богу, заучивать не требуют (не Тургенев; стилистическими красотами не баловался и о "свежей струе, ударяющей в лицо" не писал, справедливо полагая, что проза требует "мысли и мысли", а не метафорических украшений), а потому благодарные мы поступаем с ней чуть менее жестоко, чем со стихами, сохраняя в сознании несколько забавных анекдотов: о чудаке Сильвио, который умел ловко стрелять, о чудаке Дубровском, который тоже умел ловко стрелять и медведя не испугался, и о Петруше Гриневе, который подарил разбойнику Пугачеву заячий тулупчик, а тот — тоже чудак такой! — отплатил Петруше добром за добро.

             Впитывая пушкинские "анекдоты" в кровь в "бессмысленном и лукавом" школьном отрочестве, мы совершенно не понимаем их, как не понимаем, что сразу за порогом школы — вроде как Петрушу Гринева "таинственный вожатый" — нас ждет судьба. Ждут вопросы, поставленные не нами, но на которые придется отвечать нам. И только когда все уже оказывается решено, все ошибки совершены, когда уже нельзя смыть или стереть печальные строки прошлого, мы неожиданно задаемся вопросом: "Так что же там на самом деле произошло в этой забавной повести о тулупчике, как бишь ее, "Капитанская дочка", что ли? Как там она начинается?"

             "Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17... году". Опыт пережитого научил нас читать не столько слова, сколько недомолвки и умолчания. ( Тем более, что это и не особенно сложно; умением читать между строк вполне владел даже комичный пристав из "Бориса Годунова", говоривший что "не всякое слово в строку пишется".) И мы понимаем, что Андрей Петрович, пращур которого "умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести", а отец "пострадал вместе с Волынским и Хрущевым", готовившими государственный переворот, вышел в отставку в 17... (а в рукописи — 1762) году вовсе не потому, что так сложились его личные обстоятельства. В 1762 в России действительно произошел государственный переворот и всякому офицеру волей-неволей приходилось задавать себе и отвечать на сформулированный только столетие спустя вопрос: "Что делать?" Присягать и служить Екатерине или "оставаться верным падению третьего Петра"? Служба и присяга угрожали совести. А "верность падению" — свободе. И Андрей Петрович, сохраняя и совесть и свободу, уклонился от выбора. Формально присягнув, он сразу оставил службу и удалился в деревню, в добровольную, так сказать, ссылку.

             А на вопрос, оставленный без ответа отцом, пришлось отвечать сыну Петруше. Только выбирать ему пришлось не между государем и государыней, как отцу, а между государыней и беглым каторжником, объявившим себя государем. И отвечать на вопрос Петруше приходится не в благословенном одиночестве, имея для размышлений долгие часы и дни, а прямо в глаза Пугачеву. "Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо".

             Казалось бы, ответить можно только "да" или "нет". Уклониться некуда. Петруша колеблется. Пугачев мрачно ждет ответа. И вдруг недоросль в офицерском мундире перестает быть самим собой. Он становится русским человеком вообще, нацией, сосредоточившейся в одном человеке. На страшный, смертоносный вопрос он отвечает с предельной правдивостью и одновременно с запредельным лукавством: "Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую". Опасный разговор офицера и царя (или офицера и бунтовщика) превращается в безопасную беседу взаиморасположенных частных лиц.

             Сберегается жизнь, сберегается честь. И одновременно решается судьба. Петр Гринев навсегда превращается в частного человека, непригодного для государственной службы. Почему? Да потому что в Следственной комиссии, учрежденной по делу Пугачева, ему будет совершенно нечего ответить на три вопроса, сделанных "молодым гвардейским капитаном очень приятной наружности": "Каким образом дворянин и офицер один пощажен самозванцем, между тем как все его товарищи злодейски умервщлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтину денег? Отчего произошла такая странная дружба и на чем она основана?"

             Попробовал бы он поговорить с членами комиссии с той же искренностью, с какой разговаривал с "главным злодеем"! Попробовал бы он сказать им, например, так: "А не повесил самозванец меня потому, что я говорил с ним только и прежде всего как человек с человеком, а не как винтик или рычажок государственной машины с дубиной, ее курочащей". Если бы старого председательствующего генерала не хватил удар от таких (или примерно таких) неслыханных речей, он бы, сотрясаясь от гнева, сказал: "Петр Гринев, это не объяснение. Это издевательство". И был бы прав.

            Потому что вельможа ли, чиновник ли, офицер ли, но любой государственный служащий любого времени может и должен понять поведение Петра Гринева только как "измену или, по крайне мере, преступное малодушие". Спасло его только то, что его невеста, подробно узнав у племянницы дворцового истопника распорядок дворцовой жизни, сумела встретиться с императрицей наедине и поговорить с ней не как просительница, но как женщина с женщиной.

            "— Вы просите за Гринева? — сказала дама с холодным видом. — Императрица не может его простить."

            На этом бы бесповоротно закончилась официальная подача просьбы, но разговор просто двух женщин может продолжиться.

            "— Ах, неправда! — воскликнула Марья Ивановна.
            — Как неправда! — возразила дама, вся вспыхнув."

            Вот ведь незадача, и убрать то эту нахалку некому! Во дворце бы очень быстро убрали.

            "— Неправда, ей-богу, неправда! Я знаю всë, я всë вам расскажу..."

            И все-все-все кончается хорошо.

            Кроме одного. На вопрос, тот самый вопрос: "Признаешь ли ты во мне великого государя?" Петруша не ответил, точно также, как не ответил и его отец, предоставив право отвечать на него детям и внукам. Впрочем, дети и внуки тоже передали его дальше. Сам Пушкин, на вопрос Николая I "Где бы ты был 14 декабря?" ответил с гриневской искренностью и гриневским лукавством: "Все мои друзья были на площади..."

             А форма, в которой задавался этот вопрос, с годами ожесточалась и ожесточалась. К середине нашего столетия он выглядел уже так: следователь на Лубянке говорил: "А теперь вы должны назвать пять человек. Это норма. Это нижняя граница. Меньше нельзя. Если вы никого не назовете, то отправитесь в Лефортово. Там вы назовете и сто, и двести, и сколько угодно человек. Но при этом вас там так изувечат, что до конца срока вы не дотянете. А и там и тут срок у вас будет один и тот же — десять лет..."

             Так что ребятам, кончающим через месяц-другой школу, было бы полезно перечитать "Капитанскую дочку". И не только ради выпускных и вступительных экзаменов. Ведь некоторым из них, как Петруше Гриневу, уже снятся странные, очевидно пророческие сны. Только они пока не придают им значения.