Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  1-10  
от 22.09.1997        до 22.03.2000

 

 

 

mpt

СТИХОТВОРЕНИЯ

 

 

  • "Ни атомы, ни плачущую хвою..."

  • Анонс (Деревья в марте)

  • Сослали

  • Innsbruck

  • Alpenstereo

  • Out of Egypt

  • "Какое утро! Маленькие тени..."

  • Карамзину

  • Ленинский пр-т — ул. Живописная

  • Road Doze

  •      
  • Post Futurum (1909, i grandi temi)

  • Прощание. Каштаны

  • "Я не зажгу огня, мой мотылек..."

  • "Кто озвучит "алло"?..."

  • Cancer. Конец

  • До отпевания

  • Новосибирск, середина столетия

  • "Женщина, перепелка..."

  • Ноябрь на дорогах

  •  

     

     

    * * *


    Ни атомы, ни плачущую хвою,
    тем более — тебя
    речь не творит, она живет собою,
    из-за себя.

    Где мир разбит или когда под вечер
    все не идешь,
    там нет меня, там ни меня, ни речи,
    а только дождь.

    Еще шагнешь за тающие вешки,
    увидишь сны:
    пришли на суд боярышник, орешник,
    и вот, равны.

     

     

     

    Анонс (Деревья в марте)


    Витиеватая вязь:
    скоро кичливых деревьев
    выступит свита, дробясь
    и хорохорясь, в перьях,
    под барабанный гон,
    строя никто не нарушит,
    и мнится, что жизнь — закон,
    и буквы — ветки и души.

    Стало быть, вот зачем
    их бесполезная гордость —
    глаза зазывает воздух,
    дрожащий, сулящий всем:

    "Скоро наш звездный час,
    сырой распахнется полог;
    Се вечер, и синь, и долог,
    вспашут софиты грязь".

    И что им город и век —
    равно нетерпенья не скроют
    наивные наши герои,
    праправнуки рощ и рек.

     

     

     

    Сослали


    Молодой человек, бездельник
    и бедняк, избавляясь от денег,
    от оседлости, черт, невесты,
    свой убыток в пространном реестре
    излагает. Но знак надлобный,
    игнорируя звук подробный,
    светит вчуже: кто ему нужен?

    Милый! Лилия полевая!
    Где бескрайняя мировая
    налилась пшеница тоской —
    там и ты утолишь свой голод,
    русокрылый обида-голубь,
    там и голос соткется твой.

    Беден мир — не тобою придуман;
    на, бери его, рыжий турман, —
    неизбежную твердь и гладь.
    Не найдешь на которой места,
    кроме чрева чужого подъезда,
    где глухую грозу переждать.

     

     

     

    Innsbruck


    Немота прольется с вершин в долину,
    мой язык толкнется о воду и глину,
    и лакая молчанье, и бегло плеща,
    я закончусь, как боль, не дождавшись врача.

    Ночь: ты плачешь, чужбина, о том, что чужая.
    Это плачет лисица в горах молодая.
    Это, думаешь, ветер сосну теребит?
    — это воздух повсюду, где хочет, летит.

    Сквозь намокшую хвою,
    скупой травою,
    по нагим бокам,
    через облака,
    оглянуться вниз:
    Нет границ.

     

     

     

    Alpenstereo


    Смерти не будет — и не будет покоя;
    будет туман над яшмовой плыть рекою;
    все, что в пространстве длится — стебли, рельсы и ветер —
    все потеряет в цвете.

    Будет лишь... перерыв; лиственничной ограды
    — так... трехтактный мотив: спи, плакать не надо.
    И под коньками крыш, над подступами сланца —
    постоянство.

    Вот и пришел рассвет после палеозоя,
    здравствуй, пещерный строй и паровая тяга.
    Ночи не будет, нет; за темной межою
    будут огромные камни провожатыми шага.

     

     

     

    Out of Egypt


    Медленно с неба ползет пелена
    в тысячелетние складки.
    В щебень, ничто, лишь масштабами сна
    противореча сетчатке.

    Нет расстояний. Изъятье картин
    чьей-то огромной рукою,
    гвозди рассыпавшей, горсти светил,
    может, искавшей — другое.

    И удивляет арабская спесь:
    жизнь достойна заботы.
    Легкая носится в воздухе  весть.
    Занавес! (самолета...)

    Не закрывай глаза, не вполне
    зная, как их откроешь —
    точно ли будут: Рождение, снег,
    улица, скорость, помощь.

     

     

     

    * * *


    Какое утро! Маленькие тени, —
    те, легкой кости, быстрого биенья,
    подняли бунт, бессмысленный и нежный,
    и в млечном небе плещет возмущенье.

    В молочном небе колосится ропот:
    мы будем жить по древнему обряду —
    звук выдыхая и вдыхая копоть,
    и жизнь, и жизнь за то беря в награду.

     

     

     

    Карамзину


    Видишь ли, кровь, этих лугов рассказа,
    этой любви наследства в отказанном синем свете
    было бы лучше бежать, как родового соблазна:
    мы никому не нужны, чьи бы там ни были дети.

    Остановись, язык, повороти, гордость,
    жизнь — неизвестно о чем, чьею б рукой ни писалась.
    Скачет еще вестовой в опустевшую волость,
    медленной точкой в степи, отгоняя усталость.

    Этот посмертный бег, челночка снованье
    пересекает страну и столетья, пока
    не соберется в воздухе, затрудняя дыханье,
    и глаза застилает драгоценная ткань.

     

     

     

    Ленинский пр-т — ул. Живописная


    Я помню этот цвет! — я родилась...
    Гляди, тревога: Capri Blue с кирпичным
    под золото — окраинная масть,
    счас нищета набросится привычно,
    как сумасшествие. Я всех прощаю, да.
    Блаженны лишь просветы между сосен,
    и в пыльном коммунизме слобода,
    и пыль гуляет, ни о чем не просит.

    Когда, Париж, Октябрь и ты, река, —
    И я отбуду, вас никто не свяжет.
    Любая связь бесчинна и тонка,
    здесь нет у воздуха надежной стражи.
    И вот, дорогой каждый рыжий дом
    берет за горло громкими "откуда?",
    проспект течет в вечерний водоем,
    а глаз уже послушно ищет чудо.

     

     

     

    Road Doze


    По сине-зеленым российским изгибам, извивам,
    где сбитая речь по разбитым ухабам гуляет,
    я вновь обрету... мне надежду... я буду счастливей,
    как пыль над собой, имена на ходу поднимая.

    Здесь просто не стать, уйдя за нуль горизонта,
    где линий прямых, слава Богу, отменится малость,
    неправда границ нарушится бесповоротно,
    и только с лугов окрестная пряность стеклась и осталась.

    То боль за спиной у меня меня гонит сквозь лето,
    сквозь травокруженье и ласку лохматых предлесий,
    туда и туда, где тело закончится это,
    и жизнь переполнит кувшин, тяжелый и тесный.

     

     

     

    Post Futurum (1909, i grandi temi)


    Раскроешь только рот, —
    за дальнею заставой
    брусчатка и свинец
    стакнуться поспешат,

    и небо налетит
    архаикой-расправой,
    и площадь — на дыбы,
    растряхивая шаг.

    Мне больно говорить
    от шума золотого,
    и проще — так, крылом,
    бензиновым пером,

    спиралью закрутясь
    над тем, о дивным новым,
    — все честно разыграть,
    как в черном и немом.

     

     

     

    Прощание. Каштаны


    Скворчащие коричневые лица
    горячих братцев смуглых пташек-пальцев
    глядят, как снег из неба к ним стремится —
    и любят с незнакомыми встречаться.

    Декабрь их знает и обходит боком,
    глинтвейн неподалеку шлет салюты,
    и масляным, и мозаичным оком
    они шевелятся на дне минуты.

    Пока недуг не вынудит принять
    вас — обжигающее рот решенье;
    и страшен холод малому движенью,
    и время валит — не унять.

     

     

     

    * * *


    Я не зажгу огня, мой мотылек,
    еще бежит под пальцами работа,
    а танец твой так страшен и легок,
    как перепутавший нас кто-то:

    едва надрежешь призрачный сатин —
    и переменишься... иль это просто ветер
    тобою чертит тут узор один,
    последний на пропавшем свете.

    И рук испуганных, и хилого тепла
    на двух таких, как мы, с лихвою хватит,
    и оттого не различить стекла,
    переливаются объятья,

    и из оврага смотрит зверь лесной,
    спросонок ночь заденет лес крылами,
    и сумеречный, архаичный строй
    летит за нами.

     

     

     

    * * *


    Кто озвучит "алло"?
    Как очутится голос в мембране?
    Если наш разговор —
    весь лишь тяжесть, и запах, и цвет.
    Утро, сосны, тепло.
    Как прозрачна минута, как с нами
    происходит все медленно, сколько уж длится рассвет.

    Тише. Глохнущим днем
    разделяясь на хаос деталей,
    отливаясь стеклом, заоконной зарей, петухом, —
    жизнь есть только — потом.
    Я совсем не спешу по ней дале,
    эта охра раздвинется в воздухе, мы не умрем.

     

     

     

    Cancer. Конец


                                           Л.Ш.

    Что это, личинка в белом коконе,
    Ясноглазая беда,
    все вокруг забегали, заохали?
    Ты созрела ли? куда?

    Ты такой полет для них придумала!
    Сочетанья губ и рук
    ненадежны: "фьюить" — и нету, сдунуло;
    но иной подаришь труд.

    Удивишься учиненной сутолке,
    Разве так кому суметь:
    Из ненужной, обветшалой куколки
    горним флагом рвется смерть.

     

     

     

    До отпевания


    — Куда, голубка, свет ...?
    — По ягоды ушел.
    На северных болотах урожай.
    — А что же ясно? — Нет:
    то тела белый холм
    — оставлен, пуст — черноты сторожат.

    Где клюквой кровяной
    рассыпалася жизнь,
    день короток, да далее нейдет,
    а где сквозняк несет,
    и настежь — что — лежит,
    и дом не знаешь свой.

     

     

     

    Новосибирск, середина столетия


    Здесь никто не расскажет, как глохнет в аортах кровь,
    как в заваленном снегом, истончившемся, ветхом,
    почти не сущем году кто-то саночки тянет вновь,
    увозя свои вещи со свалки века.

    И не внемлет ухо, и не глядит глаз.
    Разгребая эпоху, луч не находит нас.
    Все, что я различаю — середина века, Сибирь,
    матерьяльность отчаянья, пыль изо всех дыр —

    это лишь реквизит. На тот воздух нанизан зрачок,
    на губах — тех улыбок молочный сок,
    вывернуты ли лампочки, наизнанку тулуп
    вывернут, и рука
    трогает ребра труб.

    Чья ушла душа на поиск тепла. —
    О зиме (земле) не скажет "была"
    стерегущий метели, металл и гарь,
    инвалид календарь.

    Мне всего-то осталось до пятьдесят второ...
    До войны, воронкА, осени, крика ворон,
    Обветшалого платья парка, кружи, ветер, кружи.
    Где мы бредем? В чьи, Марковна, упрятаны рубежи.

     

     

     

    * * *


    Женщина, перепелка,
    вспархивая из ржи
    стриженой, надпоровши
    воздух вдоль желтой каймы —

    Сердце — не будет толку.
    Встань, шитье отложи
    цвета скорой пороши
    на рощи, хлеба, холмы.

    ----------------------

    Что крестом вышивая,
    что огромной петлей
    под сизыми облаками
    путая след,

    я, мой заяц, не знаю
    пути домой,
    ни что с нами будет,
    ни дома нет.

     

     

     

    Ноябрь на дорогах


    Когда сухой колдун
    ударит в небеса,
    и вспыхивает смесь,
    и шестихвостым свистом
    не укрощен поток
    (пиано; тормоза),
    мне проще жизнь любить
    с ее опасным смыслом.

    Когда седой дурак
    надвинется на ны
    (коррозия брони,
    пародия защиты),
    увидишь вдруг: никто
    нас больше не хранит,
    и можно жать на газ
    иль мерзнуть под гранитом.