Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
№  1  (11)
от 22.03.2000        до 22.06.2000

 

 

 

       Сергей Голубицкий

       НЕИСТОВАЯ РАДОСТЬ И ВОСТОРГ НИМФЕИ АЛЬБЫ,
      или  УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ПОЧУЛЬ

 

(Доклад о романе Саши Соколова "Школа для дураков" на симпозиуме в ВГБИЛ, Москва, 1 октября 1988 года)

            Отечественному читателю открывают имя Саши Соколова, талантливого писателя-современника, создающего свои произведения за океаном. Все это происходит с беспрецедентно незначительным опозданием в одно десятилетие. Прекрасно, что это имя входит в нашу культуру, еще не пострадав от общественной рационализации, от шаблонного и привычного истолкования, с которым, по словам Выготского, потом "приходится бороться как с предрассудком и предубеждением".

            Тем выше ответственность тех, кто сегодня произносит здесь первое слово об этом писателе. Преодолевая врожденный порок моего филологического ремесла, я искренне старался не задушить в этом выступлении живой плоти соколовского слова, не искалечить его колодками злых категорий и ярлыками, вгоняя писателя в творческий метод и направление. По той же причине я выбрал, пожалуй, самое эфемерное и неуловимое понятие в современной поэтике - так называемую "ауру искусства" (термин Вальтера Беньямина).

            Классическое определение "ауры" в искусстве (в отличие от мистики и философии) - это "неповторимое явление далекого так близко, как это только возможно". Аура - явление, тесно связанное с психологией искусства, это особое свечение художественного мира, когда книга не просто доставляет эстетическое удовольствие, но в какой-то момент начинает магически завораживать читателя, вызывать состояние трепетного восторга по почти необъяснимым причинам. Оптический эффект "далекого близкого" проявляется подобно дымке, окутывающей чувство ностальгии по "лучшей природе". Объективной основой ауры служит представление о подлинной сути вещей, вызванной этой ностальгией. Именно в этих двух аспектах мы и рассмотрим художественный мир "Школы для дураков".

            Но перед тем - несколько слов о самом мире романа, вернее, о двух его моментах: о времени и главном персонаже.

            Герой страдает болезнью своей, как он выражается, "бывшей" бабушки, которая "иногда теряла память, если она долго смотрела на что-нибудь необыкновенно красивое".

            Герой пребывает в эстетском беспамятстве, откуда постоянные проказы времени, борьба с ним. В литературе ХХ века очень модно, с легкой руки Марселя Пруста и Марселя Эме, переиначивать художественное время, утверждать новую, так называемую "эластичную секунду". Другое движение, известное, скажем, во французской и румынской традициях, связано с нарушением этого понятия, однако в данном случае речь идет о чисто негативных эмоциях - время разрушает ради самого разрушения. Саша Соколов оригинален в том, что разрушает время с позитивной, изысканно эстетской позиции. Для его героя не существует памяти и времени по той простой причине, что реальность его бытия лежит вне этих категорий. Эта реальность складывается из наслаждения природой, любви к учительнице биологии Вете Аркадьевне Акатовой и восхищения учителем Савлом, он же Павел, он же Норвегов, персонаж, соединивший в себе евангельского апостола с Дон Кихотом.

            Чувства мальчика Нимфеи граничит с эйфорией: "В те дни вокруг стало настолько красиво, что я не мог выходить даже на веранду: стоило мне посмотреть на реку и увидеть, какие разноцветные леса на том, норвеговском, берегу, как я начинал плакать и ничего не мог с собой поделать". Герой забывается в Прекрасном и вполне закономерно начинает путаться во времени, в конце концов, он вообще отказывается от него и воспринимает прошлое, настоящее и будущее единовременно. такое созидательное разрушение времени - изюминка соколовского эстетизма.

            Но кто же этот необычный герой из спецшколы? Посвященным, то есть читателям и учителю Савлу, мальчик Нимфея кажется изысканным, почти эзотерическим существом, для непосвященных, то есть для прочих обитателей дачного поселка пятой зоны и "специализированной школы имени отечественного математика Лобачевского", Нимфея - тихий шизофреник, который говорит о себе во множественном числе, перед едой делит торт на две части и дважды подписывает петиции. Рядовым обитателям соколовского мира не уловить таинственной логики поступков Нимфеи: "Из-за этих газовых плит у нас во дворе всегда пахло кухней. Когда мы открывали духовки, дверки створок, они ужасно скрипели. А зачем мы открывали дверки, зачем? Мне странно, что ты не понимаешь этого. Мы открывали дверки, чтобы тут же с размаху захлопывать их". Парадоксально, как эта логика, при всей своей мнимой дурашливо-придурковатой наивности, позволяет заглянуть в леденящие бездны нашей реальности. Вот как Нимфея видит своего отца, главного прокурора города, для которого наука - это "акатовщина", интеллигенция - "моцарты фиговы", а прочие граждане - "негодяи": "У папы прекрасное настроение, вчера у него было тяжелое заседание, он говорит, что дьявольски устал, но зато все получили по заслугам".

            Откуда у Нимфеи ностальгия по совершенному, идеальному миру? Можно дать апофатический ответ: из-за невыносимости мира реального и несовершенного. В настоящем мире все граждане, включая прокурора, по какой-то странной привычке, прогуливаются "руки-за-спину". Этот мир подобен проносящемуся мимо поезду: "Поезд идет, на нем едут контейнеры Шейны Соломоновны Трахтенберг, и вся Россия, выходя на проветренные перроны, смотрит ему в глаза и читает начертанное - мимолетную книгу собственной жизни, книгу бестолковую, бездарную, скучную, созданную руками некомпетентных комиссий и жалких, оглупленных людей".

            Это мир, в котором лихие косари, навострив двенадцатиручные косы, срезают под корень духовой оркестр. В этом мире есть своя культура и наука. "Наше время, - говорит Савл, - грандиозная эпоха инженерно-литературных потуг". Есть и писатели - "наши замызганные и лживые уродцы пера".

            У этого реального мира есть цвет - белый как лицо отца-прокурора и как пустая газета. Это - цвет мела: "Люди работали в меловых карьерах и шахтах, получали меловые, перепачканные мелом рубли, из мела строили дома, улицы, устраивали меловые побелки, в школах детей учили писать мелом, мелом мыли руки, умывались, чистили кастрюли и зубы и, наконец, умирая, завещали похоронить себя на поселковом кладбище, где вместо земли был мел и каждую могилу украшала меловая плита". А в центре этого мира - "два небольших меловых старика, один в кепке, а другой в военной фуражке. Старики стояли спиной к школе, а лицом к тебе, бегущему по алее во вторую смену, и у того и у другого одна из рук была вытянута вперед, словно они указывали на что-то важное, происходившее там, на каменистом пустыре перед школой, где нас заставляли раз в месяц бегать укрепляющие кроссы". В этом мире нет людей, а только комиссии и некомиссии, подобные замятинским "номерам" и "глаголам" Бродского.

            У сильных людей, новых евангельских пастырей, вроде учителя Савла, этот меловой мир вызывает ненависть: "Гневный сквозняк сдует название ваших улиц и закоулков, и надоевшие вывески, вам захочется правды... И тогда приду я. Я приду и приведу с собой убиенных и уничтоженных вами и скажу: вот вам ваша правда и возмездие вам."

            У слабого шизофреника Нимфеи есть два противоядия от мелового мира - это крик и фантазия. Савл напутствует своего ученика: "Так кричите же вы - способнейший из способнейших, кричите за себя и за меня, и за всех нас, обманутых, оболганных, обесчещенных и оглупленных, идиотов и юродивых, дефективных и шизоидов, за воспитателей и воспитанников, за всех, кому не дано и кому уже заткнули их слюнявые рты, и кому скоро заткнут их, за всех без вины онемевших, немеющих, обезъязыченных - кричите, пьяня и пьянея: бациллы, бациллы, бациллы!"

            Но главное оружие Нимфеи - его воображение, творящее в языке мир идеальной и совершенной природы, в котором министр регулярно вызывает к себе дворника и советуется с ним о погоде. Этот мир отделен от мелового рекой Летой, это - Край Одинокого Козодоя, норвеговских заливных лугов и Насылающего Ветер. В этом мире герой коллекционирует зимних бабочек, беседует на равных с академиком Акатовым, он ученик Леонардо, инженер и энтомолог, у него машина и жена Вета.

            Наиболее полно ностальгия по совершенной природе, отвращение к пошлости обыденного мира реализуется в художественной речи. Именно в ней фантазии Нимфеи обретают ауратическое свечение. Язык Нимфе и Савла полон ассоциативных конструкций: "Я никогда не брошу кричать в бочки, и буду заполнять криком своим пустоту пустых помещений, покуда не заполню их все, чтобы не было мучительно больно", или: "я носил бы пыльник повсюду: во саду ли, в огороде, в школе и дома, за рекой в тени деревьев и в почтовом дилижансе дальнего следования"", или: "неужто тебе не дорог твой старый мертвый учитель, шагающий по долинам небытия и нагорьям страданий". Другой путь - это известный в современной поэтике прием буквализации метафоры: "Задумчиво с трудом слова подбирая, глазами предварительно отыскивая их в траве". Наконец, это каламбуры: "Два молодых ученых, подающих одежды", "народное оборзование", "планктоны на будущее".

            Преодоление языка влечет за собой преодоление ограниченности своего физического состояния, метафизическую ломку. Раздвоенный мальчик от "неистовой нежности и восторга" превращается в сорванную им лилию - Нимфею Альбу. Учитель Савл после смерти переходит в другое качество и постоянно посещает школьный туалет - пункт "М", где беседует с Нимфеей. Смерть для него всего лишь частичная амнезия. Удивительные превращения случаются во время встречи железнодорожников с Теми Кто Пришли. Впитывая в себя японскую поэзию, Федор Муромцев непостижимо превращается в Ф. Муромацу, Семен Николаев - в Цунео Накамура. И вот уже русские люди спят на татами, измеряют глубину снега в сяку и пьют сакэ. Это - одна из самых оригинальных сцен в романе Соколова.

            Генетический код метаморфоз заложен в притче учителя Савла: плотник попадает в пустыню, у него один гвоздь и две доски. Он сооружает крест и относит его на вершину самого высокого бархана. "Крест был виден почти с любого расстояния и плотник так обрадовался этому, что от радости превратился в птицу". Затем пришли какие-то люди и предложили птице несколько зерен в обмен на разрешение использовать крест как распятие. Птица вновь превратилась в плотника и за обещанное вознаграждение участвует в казни, "быстро прибив руки и ноги обреченного к кресту". Через несколько дней, перед тем, как умереть, мученик признался плотнику: "Разве ты не понял, что на кресте, который ты сотворил во имя своего высокого плотницкого мастерства, распяли тебя самого, и когда тебя распинали, ты сам забивал гвозди?" Сказав так самому себе, плотник умер".

            Глубже, чем лежащая на поверхности социальная аллегория, в этой притче просматриваются архетипы двух отношений: "человек - Бог" и "человек - другой человек". В первом случае, перед нами - перифраза евангельских событий, своеобразный апокриф, в котором последние слова Сына человеческого можно понимать как: "Я - это ты", то есть "Бог в тебе" - утверждение тождества макро и микрокосмов. Правда, в христианской традиции такое тождество никогда не теряло аллегорического, условного звучания, в отличие, скажем, от Упанишад и знаменитой формулы "Атман есть Брахман". Однако единосущность Бога и души утвердилась в европейской традиции в мистических учениях. Например, у Майстера Экхарта душа подобна Деве Марии, способной к непорочному зачатию в себе Логоса, Божественного разума. В несколько ином плане те же идея представлена в Патристике. У Оригены основной атрибут души - разум - осознает себя как невесту Логоса, Сына Божьего. Эта идея развивается и в русской софиологии у Соловьева, Булгакова и Бердяева, откуда она и могла попасть к Саше Соколову. Правда, она могла прийти к нему и от Борхеса.

            Второе отношение в притче Савла - "плотник-плотник", "человек - другой человек" - является перифразой "золотого правила этики" (сравните у Гесиода: "Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил"). В этом случае, притча Савла дает ключ к меловому миру, в котором нет Красоты и все творят зло себе как и другим.

            Преодоление языка и метафизическая ломка подводят художественный мир "Школы для дураков" к двум традиционным в современной поэтике темам - Смерти и Эросу. К ним сводится движение мелового мира, в них - подлинный смысл вещей. Нимфея пытается преодолеть отчужденность своих состояний. В мире Соколова смерть - не зияющая рана, не леденящая бездна, а какое-то чуднoе иносостояние, близкое к тому, что герой "Волшебной Горы" Томаса Манна называет обособленным существованием души и тела после прекращения дыхания. Именно в таком состоянии пребывает учитель Савл после Смерти, то же переживает в лодке на реке Лете частично исчезнувший мальчик, растворившийся в лилии. С другой стороны, Соколов последовательно развенчивает пугающую атрибутику смерти: экскаваторщик, осуществляя мечту своей жизни, разоряет могилу, чтобы заполучить "чистенький череп", который можно будет нацепить на палку и пугать, кого вздумается. В другом эпизоде нам рассказывают о специализированном магазине скелетов с объявлением "Здесь производится прием скелетов у населения". В финале романа скелетов вообще много - Савл завещает свои бренные останки родной школе, Нимфея "немножко любит" скелеты, выставленный в кабинете биологии, "особенно второй - настоящий". Преодолевая отчуждение смерти, Соколов находит очаровательную тональность "детских страшилок", которые рассказывают на ночь, чтобы напугать, а потом все весело смеются.

            Гораздо сложнее обстоит дело с Эросом. Эротическое в книге Саши Соколова - это не только томление мальчика Нимфеи, но и томление всей современной русскоязычной литературы. Видимо, вместе с утратой универсального духа высокой классики, мы обрекли себя на неудачу в этом жанре. Сегодня русскоязычная эротика или не существует совсем, или страдает комплексом вины, или просто скабрёзна. Во всех случаях она шокирует вынужденной установкой на эпатаж, как, скажем, у Виктора Ерофеева (сегодня я бы добавил еще и Сорокина - прим. С.Г., 2000 г.). Камнем преткновения оказывается национальное языковое сознание. Всякая попытка эксплицитности упирается в чудовищную грубость подручной лексики. Поэтому еже только название вещей своими именами вводит целомудренного нашего читателя в ступорное состояние, порождая в нем какое угодно шевеление, но только не эстетический эффект. Совершенно иначе выражает себя языковое сознание наций, у которых эротика занимает почетное место, скажем, сербо-хорватов, французов, германоязычных народов, за исключением немцев. Конечно, сказываются и культурно-исторические традиции. Поэтому у нас не рождается "Эммануэль", а только "Маленькая Вера", выполняющая свою эротико-просветительскую миссию с серьезностью и производственно-трудовым энтузиазмом. И слава богу - можно читать и писать об этом на других языках. Как и поступил некогда русский писатель Набоков, создав "Лолиту" по-английски. Каждому свое, видимо, нации, говорящие с Богом (как русские и немцы), априорно не способны эстетизировать чисто человеческие отношения. Кстати, руководством Нимфее служит книга немецкого профессора о семье и браке. В ней почтенный ученый муж ратует за то, чтобы - "без ложного стыда", но, увы, эти советы производят просто убойный эффект, близкий к медицинскому эксперименту. Все-таки, это апофеоз языкового эротомаразма: немецкий профессор рекомендует молодой жене произносить следующие слова: "Ванна готова. Белье я уже положила. Сама я уже искупалась". На что русский мальчик Нимфея восклицает: "Представляете, сударь?"

            Соколов предпринимает отчаянные попытки преодолеть языковую грубость, которую прекрасно осознает. Нимфею не может удовлетворить аватара молодого стекольщика, у которого "все хорошо получилось с дочкой экскаваторщика", как он говорит - "в самую тютельку", или пьяный кудлатый парень, который в отчаянии пишет на вагоне мелом: "Валю любили трое". В конце концов, Нимфея смиряется и решает, что "если не сумеет быть с Ветой как женщиной, она простит, ведь это не нужно, не обязательно". Слава богу его сватовство происходит в мире воображения.

            Нас интересует сейчас, каким образом осуществляется связь Эроса с аурой произведения Соколова. Мы говорили, что ностальгия по совершенной природе определила преодоление, ломку языка и одновременно поиск новой экспрессии. В эротической лингвистике Соколова с самого начала доминирует верная тональность - юношески наивное восприятие вещей в стиле Холдена Колдфилда у Сэлинджера. Нимфея вводит в свой лексикон новый эвфемизм - слово "скирлы", которое ассоциируется с чем-то сексуально-ужасным, когда "медведь уносит в берлогу девочку и что-то там с ней делает, неизвестно, что именно, в сказке не объясняется". В почтовом отделении у Нимфеи рождается более нежное словосочетание, которое ассоциируется на сей раз с чем-то сексуально-неизбежным и необходимым - это "утолять почули".

            Новый эротический язык запускается в сознание читателя и затем исчезает со страниц романа. И вдруг, уже в финале, мы встречает следующий пассаж: "Поверь, мне совершенно все равно, чем вы там с ним занимаетесь, там, в башенке, на втором этаже, занимайтесь, а я - я буду разучивать чардаш. А когда вы спуститесь обратно по скирлучей (!!) лесенке, я вам сыграю. Секстеты или даже гаммы". Это удивительный, мистический момент в книге. Внезапно новый эротический язык начинает функционировать в своем собственном, состоящем в заговоре с читателем, поле. И хотя сама проблема эротической экспрессии в русском языке не снимается, однако именно в этот миг художественный мир Нимфеи обретает ауру, то неуловимое "чуть-чуть", которое и составляет сущность искусства.

            В заключение, хочется сказать о художественном вкусе Саши Соколова. Он ни на миг не забывает об условности созданного им мира и постоянно подчеркивает легкой иронией, что все происходящее - игра. Мальчик Нимфея играет во взрослых, перенимая с самым серьезным (и оттого - потешным) видом внешнее, чисто ситуативное у "взрослой жизни". Нимфея играет в серьезного молодого человека - героя бравых рассказов, написанных на веранде, это - солидный инженер с машиной, ученый-энтомолог и жених Веты.

            Еще одно свидетельство безупречного вкуса, столь актуального для нас сегодня, - Саша Соколов не скатывается к риторической публицистике и политизации литературы, которые, по точной мысли Дьердя Лукача, разрушают подлинное искусство и насаждают дух беллетристики. Саша Соколов помнит, что он творит литературу, а не газетную полосу. В эпоху перестройки культуры - это так злободневно!

 

 

 

 

 текущее
 антресоли
 присутственное место
 личное дело
 однополчане
 официоз
 челобитная

 

     текущее |  антресоли |  личное дело |  однополчане |  официоз
 присутственное место |  челобитная