Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
№  4  (14)
от 22.12.2000        до 22.03.2001

 

 

 

            Татьяна Алферова

            Из цикла "НЕОМИФОЛОГИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ"

 

 

 

            ОРЛАНДИНА

 

            Володя, относящийся к породе доморощенных прокрустов, уже три месяца бился над Жанной, пытаясь отыскать в ней какие-либо отклонения от Идеальной женщины. Как известно, самая большая беда обычных женщин —  их окружение. Но Жанна сирота, во-первых. Во-вторых, окружение мужского рода отсутствовало вовсе, а подруг насчитывалось немного, да и те сами к Жанне не ходили, более того, ни разу не звонили по телефону при Володе. Его не интересовало, так ли повелось изначально, или он оказался причиною телефонного безмолвия, главное, что его это устраивало. Первая проблема решалась просто. Но существовало множество других. Володя знал и помнил по своим прежним подругам, как много опасностей таит в себе такая милая и славная, на первый взгляд беззащитная, женщина.
            —  Расскажи мне о своих прошлых увлечениях, —  спрашивал он в минуты откровенности и сладко замирал в ожидании, что Жанна, подобно Марине, начнет живописать недостатки предыдущих кавалеров. Женщины ведь делают это не только в угоду сегодняшнему своему герою, но и для того, чтобы убедить себя, что, наконец-то, они не ошиблись на этот раз, уж теперь-то все пойдет как надо, тем более, своим рассказом они предостерегут от возможных ошибок. Если сегодняшний герой вознамерится совершить их.
            Но Жанна, подумав, возвещала, что увлечений почти что и не было; и не успевал Володя возликовать от очевидной лжи, сознавалась, что да, случилось у нее два романа, и люди были очень достойные, замечательные люди были, даже странно, что не сложилось.
            —  Но, миленький, я, наверное, предчувствовала, что встречу тебя.
            —  А что твоя подруга Лена? —  Не отступал Володя, —  Кстати, она дивно хороша собой и странно, что одна до сих пор.
            Но и на такую прямую провокацию Жанна отвечала просто и по существу, что Лена, действительно, хороша внешне, но еще лучше как подруга, как хозяйка, в конце концов, и вообще. Пробиться с этой стороны не удавалось.
            Он “забывал” придти на свидание, наблюдая из надежного укрытия, как Жанна терпеливо ждала его по сорок минут. На следующий день он надеялся, что, как в случае со Светой, утро начнется с возмущенного телефонного звонка, но Жанна звонила под вечер и первой ее фразой было:
            —  Я тебе не помешала?
            —  Приходил пьяный, когда они договаривались провести вместе ночь, а Жанна кротко стягивала с него ботинки, поила чаем и укладывала спать, тихо ложась рядом. Таскал ее с собой на выставки сантехнического оборудования, в пивную и на футбол —  ни слова упрека, ни малейшего проявления неудовольствия или скуки.
            —  Вот это да, —  как сказал бы друг Юра, —  так не бывает!
            К Юре, кстати, тоже ее водил, в расчете, как тогда с Олей, на неумеренное кокетство, бесцельное желание понравиться еще одному представителю противоположного пола. Впрочем, с Олей не совсем так, та любила людей по мере необходимости. Стоило ей вступить в малейшую зависимость от человека, допустим, ей показалось, что необходимо получить одобрение друга собственного поклонника, —  и Оля начинала любить объект от которого “зависела” совершенно бескорыстно, со страшной силой.
            Жанна оказалась ровно приветливой со всеми.
            Стоит ли говорить, что в ее квартире царил бессменный порядок, не стерильный, как у Нины, а домашний уютный порядок. И пироги она пекла каждую субботу. И никогда не спрашивала: —  Когда же мы снова увидимся? —  а ждала, что Володя сам предложит. Отчаявшись дойти до сути, Володя перестал избегать маршрутов, пролегающих мимо Загсов и Дворцов Бракосочетаний. Но и здесь ничего не вышло. Не то, что слез и истерик, как у пылкой Ксюши:
            —  Когда же мы, наконец...
            Нет, как Володя ни старался, не смог уловить даже легкой мечтательной задумчивости в прелестных золотистых Жанниных глазах при виде счастливых пар, загружающихся в машины, увенчанные цветами и лентами. А детские площадки и молодых мамаш с аляповатыми колясками Жанна не замечала вовсе, какие там намеки на радости деторождения и прочее.
            Перед тем как начать непростые раздумья о дальнейшем существовании —  с Жанной? —  о перспективах и жизненном пространстве, частенько тесноватом и для одного, Володя решился на крайнюю меру. Он решил показать Жанну Чугунковым. Жена Чугункова максимально соответствовала Володиным представлениям об Идеальной Женщине, если отбросить в сторону ее неумеренную страсть к домашним цветам, столь ненавистным сердцу любого мужчины. А уж Вадик Чугунков шел по разряду величайших знатоков всех видов женского рода человечества и изрядным психологом, хотя работал обычным гинекологом в женской консультации. Готовить Жанну к визиту Володя начал за неделю. Долго и нудно распространялся о том, какая замечательная пара Чугунковы, как важно для него, Володи, их мнение по любому поводу, как проницателен Вадик и прозорлива Чугункова жена. Жанна кивала, улыбалась и совершенно не собиралась спрашивать:
            —  А что мне надеть?
            Наконец, они отправились, и Володя даже не опоздал к назначенному часу.
            Жанна помогала накрывать на стол и мыть посуду после горячего, мило поддерживала беседу с Чугунковой женой об условиях содержания узамбарских фиалок, хотя Володя не видел у нее дома ни одной, сдержанно смеялась Вадиковым шуткам, несколько сомнительного свойства и спокойно ждала их, всех троих, во время перекуров, учащающихся по мере продолжения банкета. Жена Чугункова, в конце концов, не выдержала —  женщина, все-таки.
            —  Мальчики, вы ведете себя неоправданно невежливо. Идите курить вдвоем на лестницу, а мы с Жанной покурим на кухне. Верней, я покурю, а Жанна так посидит, если она не против.
            —  Да, разумеется, —  сказала Жанна и ухитрилась при этом улыбнуться всем одновременно.
            На лестничной площадке Володя уже не сдерживался:
            —  Ну, как она тебе? —  начал он, забывая поднести зажигалку к сигарете в ожидании ответа.
            —  Очень любопытный экземпляр. Очень. —  Важно ответствовал Чугунков, поднося к обвисшей сигарете приятеля собственную зажигалку с эмблемой внеочередного съезда медиков. Приняв ответ за суровую похвалу, Володя открыл было рот, чтобы живописать Жаннины достоинства, но Чугунков продолжил: —  А что, она вообще никогда не говорит слово “нет”?
            Володя, не забыв, однако, закрыть рот, чего никогда не сделала бы женщина в такой ситуации, честно задумался.
            —  Нет, —  он покатал слово на языке, глядя, как бесцельно осыпается столбик пепла с зажатой между пальцами сигареты, —  нет, не знаю.
            —  Ты, батенька, не заметил самого главного достоинства! —  и Чугунков повернулся к двери, давая понять, что главное сказано и не резон двум серьезным мужам пускаться во все тяжкие обсуждения, пусть даже и совершенной, женщины.
            —  Стой! —  встрепенулся возвращающийся к жизни Володя, и в голосе его зазвенела надежда, как оса в банке с малиновым вареньем. —  А ты полагаешь, что это достоинство?
            Чугунков нарочито тупо посмотрел на него:
            —  Ладно, потом поговорим, жених!
            Что-то надломилось в Володе, что-то между десятым и одиннадцатым позвонками. Видимо, метафизический Прокруст внутри разбивал свое ложе, посчитав миссию выполненной. —  Стой! —  повторил Володя обоим, Чугункову и Прокрусту, но действительность надвинулась, обретя очертания Чугунковой жены в проеме отворяющейся двери и пропела:
            —  Мальчики, идите пить кофе, мы с Жанной скучаем. —  Володя ожидал услышать Жаннин протест:
            —  Нет, нет, пусть покурят, —  и услышал ожидаемое, но не совсем: —  Да ладно, пусть покурят.
            Всю следующую неделю они встречались с Жанной ежедневно, на выходные вовсе не разлучались. И надо ли говорить, сколько вопросов, предполагающих отрицательный ответ, изобрел Володя. Уже к четвергу он вполне мог бы издать монографию по употреблению синонимического ряда отрицательных частиц в современном разговорном языке. Нельзя сказать, что Жанна держалась крепко, казалось, она не догадывается о существовании данного слова, слова “нет”. Вроде бы, чего проще, взять и спросить напрямую:
            —  А почему, дорогая, ты избегаешь обычного отрицательного ответа? —  ну, раз уж так мучает. Но Володя не мог. Недохрустнувший Прокруст накачивал слегка ослабевшие без работы мускулы.
            До визита к Чугунковым Володя наивно полагал, что при благоприятном исходе можно действительно прекратить поднадоевшие за столько-то времени поиски подруги и изъянов в ней, расслабиться и зажить добротным бюргерским образом. И надо же было Вадиму ляпнуть такое, такую провокацию устроить.
            В воскресенье утром, проснувшись на Жанниных простынях, отдающих лавандой, втягивая заострившимся от пережитых мучений носом уже привычные запахи свежезаваренного кофе и пирогов, Володя чуть не капитулировал. Спустил на пол ноги, прямо в заботливо подставленные тапочки —  как она ухитряется точно определить, на сколько сантиметров от края коврика их поставить? —  взял приготовленный теплый махровый халат —  наверное, утюгом прогладила, иначе с чего бы халату быть таким теплым, когда успела? —  и хотел крикнуть Жанне, что проснулся и можно подавать кофе, когда взгляд его упал на журнальный столик с лежащей на нем книгой. Эврика! Выход найден.
            До обеда Володя был так ласков и нежен с Жанной, что удивлял сам себя. Но Жанна не удивлялась. Радовалась, да, прямо светилась от счастья, еще легче ступала по натертому паркету и что-то напевала еле слышно, Обед они готовили вместе, Володя настоял. Приготовление борща прерывалось дважды, причем второй раз они не успели дойти до спальни, терпения не хватило. Так что борщ готовился часа четыре. С котлетами дело пошло веселее, котлеты у Жанны были приготовлены заранее. После обеда, разомлевшие и усталые от еды и любви, они устроились на диване. Володя положил голову на колени любимой и попросил слабым голосом: —  Рыбка моя, ты не можешь выполнить одну мою прихоть?
            —  Ну конечно, милый, любую. А что конкретно я должна сделать? —  немедля отозвалась Жанна сладчайшим тоном.
            —  Я прежде не говорил тебе, что очень люблю Лермонтова. Мне хотелось бы послушать, как ты читаешь его вслух. Кажется, я видел у тебя в книжном шкафу четырехтомник. —  Только потому, что плотно прижимался щекой к Жанниным коленям, Володя почувствовал, как она напряглась.
            —  А что тебе почитать? Что откроется? —  ее тон уже не казался таким сладким, скорей, слегка испуганным. Неужели, догадалась? Поняла, что он задумал?
            —  Почитай мое самое любимое “Нет, я не Байрон, я другой...” —  Володя специально не смотрел на подругу, тем самым как бы давая понять, что его просьба —  обычный милый каприз влюбленного, не более. Да и ее реакция легче читалась на ощупь щекой, а не бесперспективно пристальным взглядом.
            —  Давай я тебе лучше почитаю мое любимое, —  предложила Жанна, на этот раз ее колени ходили ходуном чуть ли не в панике.
            —  Ну, голубка, ты же обещала исполнить мою прихоть. Так-то ты меня слушаешься? А что потом будет? —  Володя дал понять, что начинает сердиться. Сейчас она сломается, иначе быть не может.
            —  Милый, очень тебя прошу, это стихотворение навевает на меня такую тоску, что боюсь испортить тебе все впечатление —  проявила неожиданную настойчивость Жанна.
            А Володя чуял добычу и свернуть не мог. Однако Жаннина изворотливость затягивала разговор вот уж на час, и Володя увязал в ее уговорах, как в трясине, нежданно возникшей на лесной тропе, на пути преследования. Безнадежность постепенно овладевала им, словно уходящим в зеленую жижу по пояс, выше, еще выше. Но в последнем рывке он глотнул воздуха и нащупал твердую почву: —  Прости, шутка перестала быть шуткой. Вопрос принципиальный. Или ты читаешь мне стихотворение, и мы с завтрашнего же дня будем жить вместе, хочешь —  поженимся, хочешь —  так, тебе решать. Или не читаешь, но тогда я немедленно ухожу. Навсегда.
            По Жанниному лицу давно текли слезы, потоки слез, но Володя ничего не желал замечать. Она сдалась: —  Хорошо, если ты настаиваешь. Но позволь мне читать, повернувшись к тебе спиной, я не могу лицом. Честное слово, —  добавила дрожащими губами, изгибая их дужкой. Володе на миг стало совестно, но отступать поздно, первый начал. -Хорошо, —  милостиво согласился он, —  какая разница. Главное, ты уважила мою волю. —  И тотчас сообразил, что отвернуться-то она отвернется, но там, на стене, висит зеркало, так что при желании он сможет наблюдать за ней незаметно. Странно, что такая, обычно проницательная, женщина забыла о собственном зеркале над диваном.
            Жанна взяла книгу, давно открытую Володей на избранном стихотворении, начинающемся словом “Нет”, судорожно вздохнула, отвернулась, споткнулась на первом звуке, сглотнула, справилась с собой, произнесла наконец роковое слово, при этом голос ее чудным образом изменился и продолжила чтение уже обычным голосом, постепенно успокаиваясь и почти повернувшись к своему мучителю. Но Володя успел увидеть за какую-то долю секунды в зеркале то, что она безуспешно пыталась скрыть. Забыть увиденное —  невозможно, изменился не только голос Жанны, мгновенно преобразилось и ее лицо. Оно странно вытянулось, потом съежилось, прелестный ротик обернулся ощерившейся треугольной пастью с мелкими иглами зубов, дивные миндалевидные глаза обратились в злобные бусинки, под мягкими волнистыми прядями обнаружились острые серые уши, жесткие усы полезли с обеих сторон аккуратного только что носика, нежные щеки покрылись короткой рыжеватой шерстью —  морду крысы увидел Володя вместо лица своей возлюбленной, морду крысы, выговаривающую слово “Нет”, и вот уже Жаннины милые черты снова отразились в зеркале, не хранящем воспоминаний.
            Чтение прервалось на середине. Оба поняли, что все произошло, объяснений не требуется. Жанна встала и прошла в кухню греметь чайником. Володя продолжал сидеть на диване, раздавленный чудовищным открытием —  реализованной метафорой, воплощением женских слабостей и пороков в конкретном зверином облике, проявляющемся на миг, на то самое мгновение, когда идеальная женщина вынуждена говорить недопустимое слово.

 

 

 

            ПИГМАЛИОН

 

            Если рассказывать об Анне, то начинать придется с Палыча, дабы сообщить, что до Анны он уже был женат несколько раз. Впрочем, прежние его жены никак не проявлялись, не беспокоили, словно их вовсе не было, что могло бы удивить или насторожить любую женщину, но не Анну. Анна, от природы создание аморфное, отчасти неуязвимое как вода, не умела сосредоточиться на одной какой-либо мысли. Стоит начать думать что-нибудь, а за окном собака пробежит, поневоле отвлечешься, или чайник закипит, тут уж вообще приходится все бросать и идти на кухню выключать конфорку. И так она сколько чайников сожгла. Но это еще когда в общежитии жила, до Палыча.
            Анна работала кладовщицей в маленьком строительно-монтажном управлении. О чем думал начальник, принимая ее на работу —  непонятно, видно же сразу, какая из нее кладовщица.
            —  Анна, а что это экскаваторщик Габединов потащил от тебя? —  Да, рукавицы спер. —  Что же ты ему ничего не сказала? Не заметила? —  Да видела я, что он берет, но, может, ему надо. —  На дачу ему рукавицы нужны, на дачу! —  Ну, я и говорю, что надо.
            И прямая бы ей дорога из кладовщиц в уборщицы, то есть на двести рублей меньше —  это в зарплату, а аванс у всех одинаковый, но познакомилась она с Палычем.
            Палыч —  телефонист-кабельщик, элита среди местных работяг. Может и аппарат телефонный починить, и приемник, если кто попросит за наличные. Всех в округе знает, к любому местному начальству в кабинет вхож, а как же —  мастер.
            Сперва он Анне платье купил, сам выбирал, а потом и вовсе приодел с головы до ног. Прическу Анна стала другую носить, по его настоянию. А когда к нему переехала в двухкомнатную квартиру, хоть и на первом этаже, а все равно хорошо, с общежитием в принципе не сравнить, то такое началось! Просыпается утром Анна, а ей почему-то холодно и у шеи что-то влажное. Смотрит, вся постель завалена свежей сиренью, еще в утренней росе. А Палыч ей кофе несет в чашечке, прямо в постель, представляете? —  Рыбка, —  говорит, —  голубка, до чего же ты у меня красивая, как я по тебе соскучился! —  Как же соскучился? —  Анна удивляется. —  Вместе живем. —  Так ведь всю ночь тебя не видел, сны-то мы с тобой разные смотрели.
            И на работе стали замечать, что Анна, действительно, того, красивая, вроде. Но недолго замечали. Уволилась Анна по Палычеву настоянию. Уволилась и устроилась на курсы секретарей-референтов. То есть, Палыч ее устроил, он начальнице курсов магнитофоны чинил. Подруги смеялись, мол, какой из тебя секретарь, ты же забудешь, кто звонил, пока трубку вешаешь. Ну, где те подруги? Все куда-то пропали, не то, чтобы Палыч их отшил, само собой произошло. Да и некогда. Готовил-то в основном Палыч, но надо же и в кино сходить, и в парк погулять, с Палычем, конечно. И учеба, само собой, на курсах.
            А после договорился Палыч с начальником одной и вовсе серьезной фирмочки, и Анну взяли секретарем без всякого испытательного срока, хотя на компьютере она так и не научилась, да и на машинке пока медленно печатала. Началась для Анны совсем другая жизнь. На работе не то, что ненормативной лексики, “дуры” не услышишь. Начальник никогда голоса не повышает, не принято. Кофе Анна научилась заваривать, подавала гостям в приемную. Но чтоб кто к ней с какими глупостями приставал —  никогда, знали, что Палычева жена, уважали. И постепенно перестала Анна терять зонтики, забывать на столе носовые платки, даже в сумочке у нее образовался идеальный порядок, не поверите. Маникюр свежий через день, это обязательно, на работе так положено. И чтобы два дня подряд придти в одной кофточке —  ни-ни. Исчезла Аннина аморфность, сменилась твердостью, пусть не как у камня, а как у той же сирени, к примеру, крепкое ведь дерево, только дубу и уступит.
            Фирма, где Анна теперь работала, занималась разными домами. Как построили новый дом, стал начальник некоторым, особо уважаемым работникам, квартиры выделять за мизерную какую-то плату, ей Богу. Анне вроде и обидно: до сих пор в общежитии прописана. А начальник говорит: —  Ты же, Анечка, мужняя жена, у вас есть квартира. А была бы одинокая, неужели бы я тебя обделил. Но сейчас-то тебе квартира ни к чему, правда?
            Оно, конечно, правда, но все равно, как-то не так.
            Иностранцы к ним в контору повадились, по делам. Комплименты Анне так и сыплют, через переводчика. В рестораны иногда Анна ходит, “по работе”, разумеется, с шефом и иностранцами. Выучилась, какой вилкой рыбу надо есть. Начальник театралом оказался страстным. И Анна уже через полгода знала, на какой спектакль можно гостей посылать, а к какому театру близко не подпускать. Культура, куда денешься. Палыч-то театры не любил, все больше в кино ее таскал. А сейчас Анне некогда в кино, если вечером начальник попросит гостей сопроводить. Но, опять-таки, без глупостей.
            И начало Анне казаться, что Палыч немножко “не тянет”. Обеды-то он готовит, но в режиссуре, к слову сказать, совсем не разбирается. Ходит не в финском костюмчике, а все в тех же джинсах. Рубашек совсем не носит. Кофе варит хуже, чем она. Ласковый, как прежде, но в больших количествах и нежности надоедают. Стала Анна на Палыча покрикивать. Он поначалу расстраивался, но как-то несильно, привык быстро. Подарки Анне дарил средненькие такие. На работе ей к 8 марта гораздо интересней подарок дали, а начальник премию выписал. И дошло до Анны, наконец, что Палыч и роста-то небольшого, высокие каблуки с ним не оденешь, и пьет вместо коктейлей обычную водку, а то —  портвейн, это же не каждая женщина выдержит, пусть и нечасто пьет. А уж разговор в компании поддержать совсем не умеет, да не приглашали Палыча в те компании, где Анна теперь бывала.
            Стала Анна подумывать, что, кабы не была она связана супружескими узами, может, и жизнь у нее по-другому сложилась бы. Хвостом вертеть, как некоторые секретарши, она не умела, но была бы свободна, тогда еще посмотрели бы, кто есть кто. А шеф у нее холостой, между прочим, и не раз Анне казалось, что смотрит он на нее со значением, но куда ж денешься, если тоже человек порядочный.
            Словом, аккурат после того, как нашла себе нового стильного парикмахера и еще больше похорошела, решила Анна, что Палыч ей не пара. Человек он, безусловно, хороший, и была она с ним довольно счастлива, но надо развиваться, можно ой как вырасти, если за дело с умом взяться. Поплакала она недельки две за раздумьями, Палыч занервничал, стал портвейн почаще пить, но видно, все понял. Привычный, что ли?
            Над прощальным словом Анна еще неделю думала, но не понадобилось его, прощального-то слова. Едва рот открыла, а Палыч ей говорит: —  Не надо, Аннушка, не надрывая сердечко. Все я понимаю, тебе выбирать. Хочешь уйти от меня —  уходи, нет —  подумай, я потерплю. Но рыбка, голубка моя, запомни, что пути назад не будет.
            Анна растрогалась, но ему, конечно, не поверила. Не по-людски это как-то, без скандалов. И что значит —  пути назад не будет? Глупости. При Палычевом-то к ней отношении. Да и не захочет она назад, не до того: жизнь новая начнется.
            Увы, через недолгое время оказалось, что новая жизнь хуже старой. Квартиру начальник не выделил, а от общежитского быта Анна успела отвыкнуть накрепко. Ругаются в общежитии-то. И ненормативной лексикой, в том числе. И душа нет. От парикмахера пришлось отказаться, почему-то денег не стало хватать на парикмахера. Колготки пришлось носить забытой марки, колготки часто рвутся, те, что из дому, то есть от мужа, привезла кончились уже. Бухгалтерша, пожилая такая стерва лет сорока спросила: —  А что вы, Аня, в одном и том же платье гостей в театр сопровождаете? У нас так не принято, сами знаете. —  А тут еще к шефу девица заявилась, всю приемную духами провоняла, а бухгалтерша, готово дело, сообщила, что фирме требуется референт со свободным пользованием компьютера. А Анну куда? Не в кладовщицы же обратно идти, в самом деле. Заболела, как назло, простудилась, все губы обметало. Начальник так ласково ей: —  Посидели бы вы, Анечка, дома недельку-другую, пока себя в порядок не приведете. —  Как же, посидишь... Вернешься, а там уж будет та девица сидеть, духами воняющая.
            Подружки опять появились, как одна твердят: —  Дура ты, дура. Держалась бы за мужа, он тебя из общежития вытащил, человеком сделал, а ты! Проворонила свое счастье. Лучше бы училась вареники лепить, чем по театрам бегать. Но все равно, сходи, покайся, человек ведь, не зверь какой, может, примет тебя, пока не поздно еще. —  Откуда им знать, что путь назад ей Палыч заказал, если про это Анна никому не рассказывала.
            Но прошло еще время, стало совсем невмоготу. Поняла Анна, что пропадет без Палыча. Да и любит она его, оказывается, без памяти, раньше было незаметно, а нынче осознала. Это только сперва кажется, что за него пошла, чтобы не хуже других быть, сейчас-то совсем ясно, что любила. Хоть и роста он маленького. Как только Анна все поняла, кинулась в чем была, прямо в затрапезной кофточке, к палычеву дому. Может, и не пустит —  а поздно уже, почти ночь на дворе —  так она в щелочку между занавесками посмотрит, как он там. Один, брошенный, кто и накормит-то. Забыла совсем, что готовила сама редко. Но хоть одним глазком на любимого взглянуть. Квартира у него на первом этаже, как говорилось. Окна во двор выходят, под окнами кустов сирени —  не сосчитать. В случае чего, он и не заметит, кто там под окнами. Анна посмотрит немножко и уйдет, в случае чего.
            А если что, то ведь и поскандалить можно, она ему жена пока что, пусть и врозь живут.
            Подошла Анна к окнам, в занавесках щелка достаточно широкая, а у Палыча свет горит. Не спит, поди, все расстраивается. Ну, она это мигом поправит. Привстала Анна на цыпочки, схватилась руками за подоконник, прижалась к стеклу и видит: лежит в кровати, в их кровати, какая-то незнакомая девка! Совсем невзрачная девка, куда ей до Анны, пусть сейчас она сдала от горя, но с той Анной, с палычевой, не сравнить. Лежит эта тварь в их кровати и дрыхнет, как колода. А Палыч! Палыч стоит перед ней на коленях и рассыпает сирень по постели. Захотела Анна окно разбить и закричать, а кричать-то не может. И руку поднять не может. Опустила голову, а шея как деревянная, еле гнется; смотрит, а не руки в подоконник упираются, а ветви сирени и гроздья сиреневые —  от запястья. Ноги вытянулись, потемнели, корой покрылись.
            Тут Палыч открыл окно и обломал сиреневые гроздья, что в окно стучались. Не хватило ему цветов-то.

 

 

 

            СФИНКС

 

            Не могу сказать, что я понимаю женщин хуже, чем остальные, нет. Так же, как остальные мужчины, я не понимаю их вовсе. Мое отличие от прочего сильного пола в том, что я никогда не боялся признать сей факт. Более того, в самом нежном возрасте я прекратил бессмысленные попытки разобраться в алогичном явлении, называемом (в совокупности со всеми вытекающими) женщиной. Возможно, повторяю, всего лишь возможно, что поэтому я до сих пор не женат. Мои друзья преуспели больше —  или меньше —  на данном поприще: дети, тещи, разводы, наконец. Я не суетился. И когда в меру симпатичная девушка с двумя большими чемоданами остановила меня (без всякого повода с моей стороны) прямо посреди родной улицы в час, когда нормальные люди торопятся на службу, я ни сном, ни духом, как говорится, не предполагал, во что это выльется. Вылилось в ту самую емкость, под названием брак: послезавтра я женюсь. Не подумайте, будто я жалею о том, что подставил руки под чемоданы и теперь, уже совсем скоро, мне предстоит испить из общего котла полной чашей.
            Я не оставил привычки не понимать женщин и не сделал исключения для любимой. Признаться, даже не понял, как до этого дошло, до брака, то есть. Но что значит маленькое частное непонимание по сравнению со всеобъемлющим. Так, при вынесении приговора, мелкий срок поглощается большим.
            Я мало что знаю о своей... невесте. Язык спотыкается на слове, словно узел из сухожилий, неведомым образом прокравшийся в мягчайшую вырезку, вносит сбой в ровный ход мясорубки. Не подумайте, с вас станется, что моя любовь отличается скрытностью, нет, такого не бывает. Любая женщина первым делом выплескивает на свою свежеобретенную “половину” то, чего ей, половине, не хватало до этого (по представлению женщины). А именно: воспоминания детства, подробное описание подруг и —  ну, совершенно незначительных —  предыдущих воздыхателей, кудель родственных связей, книжки, прочитанные на момент наступления половой зрелости, способы приготовления маски для лица из пищевых продуктов, купленных вами для совместного завтрака и так далее, до конца страницы. Моя любовь изложила перечень после первой же близости, и наивно было бы надеяться, что говорливости женщины можно нанести ущерб таким примитивным способом, как секс. Начиная перечень именами коров, принадлежавших ее бабушке после войны, и кончая вариантами будущего трудоустройства и получения лимитной прописки, дабы не отягощать меня —  конечно, она не думает, что я что-нибудь подумаю, будто бы она выходит за меня просто так, как, обычно, думают при браке с иногородними, но мы выше этого, а твои родственники, как ты думаешь? —  она прерывалась только затем, чтобы зажать шпильки во рту во время Большого Утреннего Туалета и, изредка, вечером в душе.
            Так что, скудное знание своей невесты —  моя собственная, добровольно принятая проблема, но я рассуждал на эту тему в самом начале. Впрочем, знание тут ни при чем, и отвлекаться от сюжета не стоит.
            Примерно на пятый день нашего знакомства мне пришла в голову апокрифическая мысль, что, может, эта женщина не лучше других, вернее, не отличается от других, но, собственно, почему бы мне не попробовать самому быть как другие мужчины. Не в смысле, что я ждал от брака роз и чернослива, но стало казаться, что моя милая дурочка не слишком испортит суконную обивку письменного стола, в отличие от, ныне покинувшей меня, ангорской кошки. А если начистоту, у нее оказались такие трогательные детские бровки домиком, что я забывал сердиться, когда находил в помойном ведре привычные домашние брюки с аккуратно выпоротой молнией.
            Итак, послезавтра моя жизнь частично изменится. Но допускаю неточность, она изменилась месяц назад, поскольку в общежитии, куда направлялась, моя любовь не прожила ни часа. Как вручила мне свои чемоданы на улице: помочь донести до остановки, общежитие-то через дом от моего, так и не расставалась со мной. Везде хвостиком, и в магазин, и ко мне на работу, благо там можно появляться раз в неделю. Но сегодня я сурово заявил: —  Все, рыбка моя, хочу использовать свой последний вольный денек на двести процентов. Никаких общих планов на завтра, уйду с утра и допоздна, занимай себя сама, привыкай к семейным тяготам, чтобы достойно дополнять хор замужних подруг. —  Вздрогнули обиженные бровки-домики, но я зажал сердце в мозолистый мужской кулак и вышел вон.
            На следующий день, стоило мне выйти из дому недрогнувшим шагом, как случай взялся за меня по крупному. Беда не приходит одна, сперва я, как в старом анекдоте, потерял зажигалку. А потом встретил Виталика. Мы не виделись пару лет и, вынужден сказать, не сокрушались о том чересчур надрывно. Мимоходом доносились слухи, что у него нелады с женой, месяц назад мне такое положение вещей в браке казалось абсолютно закономерным, сейчас я колебался в оценке, но Виталику обрадовался. Он выглядел черным и хрупким, как гвоздь под молотком, и я решил не посвящать его в особенности своей новейшей биографии.
            —  А не выпить ли нам по пиву для начала! —  приступил я к размениванию последнего вольного денечка.
            Друг согласился с трагической готовностью идущего на заклание агнца-переростка. —  Но ко мне нельзя, —  испуганно вспомнил он на ходу, —  я жену убрал.
            Я не задал ни одного бестактного вопроса, то есть, убил ли он ее просто, или замуровал в туалете. Я увлек его в нежно любимую мною прежде пивную, которая, как оказалось, за месяц не сдвинулась с места пересечения центральных переулков нашего микрорайона. Но напрасно я пытался поднять боевой дух за нашим столиком рассказами о спортивной, политической и музыкальной жизнях нашего города и области, даже краткий обзор последних достижений в отрасли пивоварения ничего не дал. Виталик заливал в себя “Балтику” № 4 как лимонад “Колокольчик”, все скрупулезней трезвея и —  ох! —  предъявил прикуп: —  Вова, я должен рассказать тебе о Нельке.
            Я вздрогнул, ибо не люблю сокращения имен, раздражает меня такая манера, но, что поделаешь, друзей в беде приходится терпеть, глядишь, они нас завтра и в радости вынесут —  на себе, как из боя.
            —  Нелька, —  после некоторого усилия спросил я, ведь он столь навязчиво молил о бестактности, —  та самая жена, которую ты убрал?
            —  Я подал на развод, сразу после этого поменял замки, поставил железную дверь и переехал к маме.
            —  Ну, ты даешь? А что бы попроще, почеловечней, со скандалом, швыряньем-набиваньем чемоданов, милыми супружескими сценками, полными задора и огня?
            —  Ты не понимаешь! Ты не знаешь женщин!
            Тут я согласился с легким сердцем и чистой печенью.
            —  А хоть бы и знал, —  ни к месту продолжил Виталя, —  это была не женщина, а дьявол!
            —  Скорее, дьяволица, —  уточнил я. —  Почему, была? Ты что, все-таки?.. —  мне показалось, что в данный час и в данном месте между двумя сильными духом парнями нет места скрытности и недомолвкам.
            —  Я не знаю, где она, боюсь идти на квартиру, хоть нас и развели. Без нее, заочно, она не пришла, а то бы я не выдержал. Еще не могу поверить в свою свободу.
            Виталик заинтриговал меня. Женщина может быть утомительна, если обращать на нее много внимания, но его страх прямо-таки извергался Марианскими впадинами.
            —  Она заговаривала тебя насмерть рассказами о своем детстве? —  спросил я не наобум, а хорошо поразмыслив, что было бы, начни я свою милую воспринимать серьезно и трагически. А Виталик с четвертого класса страдал каменными отложениями романтизма.
            —  Последние годы мы почти не разговаривали, —  замешкавшись, отвечал друг, —  да, и из дома она вечно норовила, особенно, по ночам.
            —  Сфинкс, а не женщина, —  искренне восхитился я. —  Не понимаю, чего же тебе недоставало? —  и тут только сообразил, что по ночам, если и норовят, то не столько от, сколько к. Нельзя сказать, что отсутствие подобного опыта меня раздосадовало, нет опыта, ну, и ничего, ну, и без него проживем. Мне никак не удавалось настроиться на серьезную волну, седьмым валом вздымавшуюся над поредевшей челочкой товарища моих молодых забав.
            —  Допустим, я сплю, —  начал Виталик, судорожно отглотнув сразу полбутылки не запатентованного трезвящего напитка.
            —  Допустим, действительно, —  я очень покладистый собеседник, этого не отнимешь, но клянусь, на глазах моего мужественного визави проступила подозрительная влага:
            —  Прошу тебя, я, конечно, не мастер устного рассказа, но послушай!
            Я скромно и с достоинством заткнулся, и даже —  однова сдохнуть! —  испытал неприятное чувство жжения в пищеводе —  стыд, что ли?
            —  Я сплю ночью и вдруг просыпаюсь от сильной тревоги и понимаю, что это она —  она! —  вернулась. Все, больше не уснуть до утра, опять на работу не выспавшись, опять все будет из рук валиться. А почему? Потому —  боюсь. Лежу и вслушиваюсь, как она ходит по квартире, шарит везде и что-то сухо потрескивает, и искры проскакивают, а меня темным жаром обдает, до судорог. Вещи пропадали в доме. —  Он тяжело задышал, как жокей и лошадь, вместе взятые, после утомительного забега.
            —  Воровала, да? —  Я пытался вернуть его к логическому способу ведения разговора, мне так уютней, знаете ли.
            —  Да, нет, —  нелогично продолжал он, —  хотя и это, наверное, тоже. Представляешь, посмотрит на стакан, и нет стакана, разбился.
            Жизнь моего друга явно дала трещину, вместе с логикой: —  Виталя, это мистика. Тебе спросонья, или с похмелья...
            —  Правду говорю, —  он заторопился, —  у нее несколько шкур было, как у змеи. Дома ничего не делала, не то, что обед, платья за собой не стирала. Только гулять горазда и не стыдилась ничего. Раз засек ее с мужиком, мужик —  названье одно, совсем молоденький. В парадной с ним целовалась, сама смеется, а мальчишка ничего вокруг не видит, я почти рядом прошел.
            Слушать подобные истории о неверности жен, пусть чужих —  не сахар. Возмущенно поерзав на освежающем пластике гри-де-перлевого стула, я спросил: —  И ты ничего им не сказал?
            —  Тебе говорят, боялся. Мальчишка тот из соседнего дома, его через неделю машина задавила. Потом еще двух, уже в нашем доме.
            Я, что называется, попал в непонятное: —  Что, тоже задавило?
            —  Нет, на зимней рыбалке утонули, вместе пошли, на льдине их унесло и все. А она с ними, того, встречалась.
            Да это же “Балтика” №4 оказала на него свое благотворное воздействие, а я-то слушаю.
            —  Виталик, мало ли в жизни совпадений, терпел ты зря, это да. Разобрался бы с ней по-мужски, и порядок.
            —  Совпадения? Разобраться? Я к ней подойти не мог, сразу голова начинала болеть, руки-ноги свинцом наливались.
            Он оказался безнадежен, оставалось одно:
            —  Друг, может, я не дело говорю, но ты к невропатологу не хочешь, часом зайти? Просто проконсультироваться. Работа у тебя нервная, да и расстройство сна... —  я деликатно отлессировал предложение изрядным глотком бодрящей влаги.
            —  Невропатолог! У нее и психиатр был —  приходил соседа из запоя вынимать, тут и познакомились с Нелькой. Знаешь, где тот психиатр? В желтом доме. Ты считаешь, что я сам сдвинулся. Нет, все она, я подглядел, как над моей постелью колдовала, спали-то мы давно врозь, уж лет пять на тот момент. Моя мать в принципе боялась с ней разговаривать, даже по телефону, иначе, чем “твоя гадюка” и не называла. С матерями дело ясное, тоже женщины, без этого нельзя.
            —  Вот мать тебя и настроила!
            —  Да? А у Нельки на работе? Нигде подолгу не задерживалась. Чуть немного поработает, там несчастье какое-нибудь случается, или с сотрудниками, или на производстве. У нее ни одной подруги нет. Сколько мы ни жили, ни одного ее родственника я не видел, даже на свадьбу никто не пришел.
            —  Ты, Виталя, журналист, потому... —  я честно пытался в очередной раз перебить его воспаленное, как горло первоклассницы после сосульки, воображение.
            —  Был журналист. Который год корректором перебиваюсь, как женился, так сразу и отрезало, ни строчки не могу.
            Я не видел выхода из занимательной, но несколько затянувшейся научно-фантастической дискуссии и потому спросил элементарное:
            —  Если так и обстояло, почему ты так долго с ней прожил, гнал бы сразу в три шеи, зачем терпеть?
            Вместо ответа он трясущейся рукой нашарил в омуте пиджака уместно потертый бумажник и, не глядя, вытащил черно-белую фотографию. Я приготовился увидеть —  по логике вещей —  неземную красавицу со зловещим выражением на безупречном лице. Но, как писал поэт Козлов, “умолкните танго и румба, фанданго и сарабанда”, на меня глянули во всем черно-белом великолепии трогательные бровки домиком, совершенно такие же, как и пять часов тому назад в цветном изображении на фоне залитого солнечным светом итальянского кафеля по двенадцать пятьдесят за квадратный метр. Долларов, я имею в виду.
            —  Это Нелька перед нашей свадьбой, —  хрип друга донесся до моего, измученного переживаниями слуха, —  ты не поверишь, за все эти годы она совершенно не изменилась.
            Как раз последнему заявлению я поверил легко.

            Стоит ли упоминания тот факт, что уже год, как я вхожу в сборную парной игры, именуемой брак, жену мою зовут Неля, я счастлив, если состояние мужчины в браке можно назвать счастьем, и даже излечился от легких приступов бессонницы, мучившей меня в прежние времена после особо усердных возлияний. Сплю, как убитый, и даже не слышу, как встает жена, чтобы приготовить мне завтрак —  до тех пор, пока поднос не занимает свое законное место на моем сером в желтую клетку одеяле.