Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
№  5  (15)
от 22.03.2001        до 22.06.2001


 

 

 

                Владимир Матиевский

                VADE MECUM

 

  • Ностальгия

  • "Если хочешь, чтобы тебя выслушали..."

  • "Когда на память захромал..."

  • "До сих пор я не знаю, кого ты зовешь Государь..."

  • Белое море

  • "В доме с искусственными цветами..."

  • Таджикистан
  • Настроение

  • "У меня в обиходе - парадные..."

  • Песенка

  • На круги своя

  • Зоологический сад

  •  

     

    Ностальгия

    Пора! Стальные прутья, ветки...
    Бетонный обнажив барьер,
    бьет по шестиразрядной сетке
    пятизарядный револьвер.

    Я только допишу — не каркай,
    заткнуться не сочти за труд.
    Взгляни в окно, пленись флюгаркой,
    ты — в окруженьи крыш и труб.
    На власть из камня и железа,
    на шпили, купола, кресты —
    да, целить в город из обреза
    бессмысленно и с высоты.

    Мы кротостью царя Давида
    искупим вечер. Так верней.
    Се наш досуг: вот аква вита,
    и тихий иск — о нем, о ней...

    То сцен сюжетных, то пейзажа
    нам не хватало, как манжет
    и сюртука, но... Выпей, Саша!
    Я подыскал один сюжет:

    Там начинается Фонтанка.
    Бывало... много лет назад —
    восторг ребячий, чувств фанданго...
    Оттуда виден Летний сад,
    где позже, на виду у статуй,
    впервые на веку моем
    между канав гулял я с Татой;
    сё — вид на жительство вдвоем.
    Где рассуждал я о России,
    где был я бит у райских врат,
    где, как Иуда, на осине
    повеситься я был бы рад.

    Добро бы путаник-теолог
    сбивался так, идя не в такт...
    Теперь тверди себе: "Ты — олух",
    на каждый шаг, на встречный шаг...

    Ни долго злить, ни долго злиться
    ты не умеешь. Но на край
    скажи, в иные глядя лица:
    Калигула был славный guy.
    Встряхни заблудших, что змеятся
    перед трибуной, славя спесь...
    Мы будем надо всем смеяться —
    и для кого прощенье есть
    у нас... Мы проживем, ощерясь,
    по своему календарю.
    Но... Выстрел — в небо, в быт мой, в челюсть,
    и я другое говорю.
    Так часом грянет орудийный
    с Невы — и губы до крови...
    Прости меня, мой стиль студийный
    в поэзии, прости, в любви...

    Прощай...

    До холодов, до кипы писчей
    посуду в угол отодвинь;
    что даст бог день и даст бог пищу —
    скажи... Но где он, этот день?
    Ведь лед уже не лед, а пленка,
    ведь высмеяли воробьи
    мою любовь, мою дубленку,
    больные выдумки мои...

     

     

     

    * * *

    Если хочешь, чтобы тебя выслушали,
    начинай со слов: — Я тоже давно мертвец,
    никуда не спеши,
    верь только самоубийце,
    но главное, будь скромнее...

    Художник, и дома не снимая шляпы,
    извиняясь за беспорядок, говорит,
    что работал всего лишь он — жалкий дилетант.

    Поэт хвалит другого поэта, говоря,
    что не знает ничего лучше этих или тех строк.

    Искусствовед говорит: — Это культурные стихи
    или же не говорит ничего.

    Муж говорит жене, что в нищей стране
    пусть и она со своим ребенком останется нищей.
    Или сыну: — Если б твой отец был настоящим мужчиной,
    ничего подобного не случилось бы.

    Влюбленный молчит. Но он хочет сказать фразу Пьера:
    — Будь я красивейшим, умнейшим, лучшим из людей,
    то сейчас же, не раздумывая, на коленях
    просил бы руки и любви Вашей...

    ...Ветер в каждом ищет опоры.

    Солнце уже не выдает себя за золотые прииски.
    Осенний лес еще богатец,
    но завтра не проронит и листа...
    Каждый мудр. Как Бог Отец...

    Очевидно, пришла пора скромности,
    выставок на квартирах,
    фотокопий и карикатур.

     

     

     

    * * *

    Когда на память захромал
    что мне напомнило ее?..
    Веселый маленький роман,
    Ромен Роллан, "Кола Брюньон".

    Как я любил, старик, с тобой
    шагать с душою налегке
    и посмеяться над собой
    с синицею в руке...

    Но ты со мной, моя любовь,
    без весен лжи, без зимних травль.
    Ведь ею может стать любой
    отбившийся журавль.

    Ты говоришь — сожгли твой дом,
    в земле старуха, тянет в грех
    на старости. О, да! Притом,
    я не имел и тех...

    Забудем старые счета,
    французский перец, гальский лук.
    Кому удача не чета,
    не слеп, Кола, не глух.

    Я вижу луг. Колокола
    я слышу за грядой холмов.
    Они зовут — Кола! Кола!
    Да, ты не чтил псалмов...

     

     

     

    * * *

    До сих пор я не знаю, кого ты зовешь "Государь",
    и какой Иродице желал бы вовек не родиться...
    Ты не ищешь друзей, но находишь их целым числом.
    Как случилось, что только меня ты послал за ослом,
    чтобы въехать в бедлам
    и затем усумниться?..

    Знай же — опыт и опыт подводит черту
    под столбцом неприятий, кумиров.
    И каждый
    обречен, осужден защищать Красоту,
    если видел ее хоть однажды.

    Отличая себя от подьяческих рож,
    записных толковален,
    возвышенных говорилен,
    даже это дерьмо ты берешь
    истерически —
    И стерилен.

    Там в, трех стенах,
    с четвертой — орет мазохист
    лживой боли фальшивое браво.
    Там подпишут, что мир, как канава, закис:
    падаль — слева,
    падение — справа.
    И подтянут, и вовремя, и тех, кто нас спас,
    до себя,
    Словно гирьки часов-староверов...
    Будь для этих "кривых", как простой ватерпас,
    старомодный и старо-верный.

     

     

     

    Белое море

    Море дровяное, травяное,
    позывное северных зовин!
    Наконец-то (города виною),
    мы с тобой побудем визави.

    Камбалы подводные, наружные,
    чайки, нестихающий борей,
    желтые — махровые и нужные
    водоросли — отруби морей.

    Берег со следами бурелома
    костью, древом, сыростью пахнет.
    Никогда здесь не поставлю дома —
    море что посеет, то пожнет.

    Глиняное, белое, нордическое,
    беспокойный и суровый вид.
    Вскинется — без всяких околичностей
    мощный останавливает винт.

    Под водой торцовые и тесом
    крыты мостовые вместо дна:
    Кемь славна морской торговлей лесом,
    массой топляка и плывуна.

    От Кеми не устоять на якоре,
    но пройдя сквозь водяной завал,
    под его торжественное бряканье
    смотрятся спокойно Кузова.

    Побратавшись с каменными лбами
    лезем вверх, не по годам ловки.
    В шляпах, разноцветными грибами
    с Кузовов глядим на Соловки.

    Острова — отличья патриарши,
    кремль — многодетный арестант!
    Рад я, что не солоно хлебавши,
    довелось мне снова к вам пристать.

    Но древнее скитов соловецких
    путь из греков в сумрачный варяг.
    Дальше — волны в плясках половецких.
    Ни камней, ни кряжа, ни коряг.

    От косых дождей был череп скользким,
    буднично старались холода.
    Но о Крымском пожалеть на Кольском?!
    Сети мои сети, невода!

    Дальше, дальше — за хвостом белуги,
    только в Баренцевом сменим галс —
    половцев сменяют нибелунги
    у норвежских настоящих скал.

    Дальше! Море потакает льдинам,
    бродит хищник белый и густой;
    альбинос смеется над блондином,
    альбатрос — над чайкою простой!

     

     

     

    * * *

    В доме с искусственными цветами
    слушайте бардов с арбузными ртами...

    Полушария скорбь в изголовьи их скорби —
    бледную дверь, о, снимите с петель!
    Но на улице холод сгорбит,
    даст по шапке метель.
    Перчаток влажная гангрена — впустую:
    ни жить, ни отражать не хочется...
    И еще лютее — в ту стужу —
    я мечтал о Трое и Хортице...

    В сечь снежинок из засады черного хода
    небоскреба — магистра могил
    я впивался глазами живого урода,
    а над телом Патрокла рыдал Ахилл...

    Я сносил эти слезы без ропота,
    как глухой — оскорбленья сносил,
    как побои робота.

    Я представил, что умер Патрокл,
    даже помню, — он волосы сгреб,
    сжал виски, белым снегом потрогал
    и вернулся в родной небоскреб...

    ...Эта гитара — неестественный инструмент —
    мистерио!

    Отпер двери таперу в оперу,
    а конклав фортепьяно впустил петуха...
    В сопровождении слов — пускает по миру,
    соло — к вину и танцу,
    в мехи и в меха.

    Улица затемнена нежно,
    комната облицована.
    Милые лица... Конечно!
    И делает лицо она...
    Я, подсев поближе, начинаю говорить о том,
    что лишь в духе гор, а не финских бань
    (семь потов и семь кож бараньих!)
    я хотел бы обставить жизнь...
    опускаясь — испытывать уничиженье,
    поднимаясь — восторг и восторг.

    Балансируя глазами,
    видя радугу — перевязь неба,
    прятать ласты под крыло!

     

     

     

    Таджикистан

    I

    Не выстукивай войлок, входи как к себе,
    рот арбуза ножом разомкнем.
    Это — горы в дали.
    Это — щебет — щербет
    над одним азиатским днем.

    Восходителем став, не обидно ползти.
    Далеко до Сары-Челек.
    Разговором за чаем хозяев польсти,
    соглашайся на всякий ночлег.

    Я смотрел, как живут и киргиз и таджик:
    незатейливо царство небесное.
    Если б жить я решил, я хотел бы так жить,
    наверное, знать, что не без толку.

    Край зеленых знамен, продолжай газават
    против прежнего бреда о смысле и роли...
    Я еще не прозрел, только стал косоват
    на грядущую жизнь и на русское поле.

    Встань за штору и жди, притаись, как стилет.
    Кроме памяти, все в руце Божьей.
    Верь, что я тебя вспомню до старости лет,
    и приду к омовенью подножий.

    II

    Тюльпаны — красные тюрбаны!
    И в теле пахари и кони —
    я словно милю проволок.
    Но маленьким плужком,
    на пони
    возделан этот уголок.

    С какой разумною любовью
    здесь потрудился не один
    отрекшийся от слов — не помню,
    не жду, не верю — нелюдим.

    Тюльпаны в окнах, по террасам,
    в снегу, за серою листвой...
    Мне снилось сердце,
    вкус и разум.
    Мне снилось
    мастерство.

     

     

     

    Настроение

    Мир канителен и меркантилен.
    Мир кантилен не прижился в душе.
    Весь этот мир от бревна до святилен —
    жертвенник
    духобездарности моей и Вашей,
    каяться в ней
    еще не запретили.

    И если сегодня не ко двору я,
    давно не новый и с верой — ни на грамм —
    мне легче упасть,
    зная, что Прекрасное — стеклянный виноград,
    и воруя,
    когда бы следовало
    покупать.

     

     

     

    * * *

    У меня в обиходе — парадные,
    где из окон — собор или мост.
    Надо мною миры сепаратные,
    пьяный месяц и несколько звезд...
    Да десяток бессвязных пародий,
    адресованных миру в те дни,
    когда был, как дежурный по роте,
    одинок я.
    Все были одни.

    А писать в это время стоило —
    цель известности, благо, ясна:
    если жизнь — одиночное стойло,
    то на людях и смерть красна.

    Иногда, как уехать на лето
    поздней осенью или зимой,
    пропадал я в Ковчеге Навета —
    на вокзале, что рядом с тюрьмой.

    О мошенниках публиковали,
    торговали, толпились у касс,
    ожидали... а публика валит,
    и горит несгораемый газ.

    Возвращаются — лыжники, джентри,
    с воздухов, с перепоя, с блинов —
    оседать на окраинах, в центре,
    в вытрезвителях... способ не нов.

    Рыболовы — шарманщики зимние:
    тот — на санках везет инструмент...
    Свитера, полушубки дымные,
    пальтеца, и по-летнему — мент.

    Возвращаются с дачных аллей,
    словно с Альп или Пириней,
    или как с пьедесталов полей...
    Так и я не стоял перед ней,

    или пьяные пели парами
    что-то помню я, стих один:
    "Перелесками, перепадами,
    пожалуйста, приходи".

    Хорошо... там увидеть, что внове,
    а потом перейти через мост
    и покончить с величием в "Гноме"...
    Пьяный месяц... да несколько звезд...

    Но, когда не с толпою, а с тенью
    алкоголь передернет венец,
    то я верю сердец разночтенью
    и кого-то люблю, наконец...

    Словно локон, подаренный Блоком,
    это чувство... под этим знаком
    мне не трудно думать о завтра...

    Звезды, словно камешки в футляре,
    как в шампанском от земли — снежок.
    Фонарям — балладу о фигляре,
    а себе — упречливый стишок.

    Почему? До белого каленья
    забавляясь собственной судьбой —
    где им до прямого обвиненья,
    до истории о нас с тобой...

    Свет ламп без лампады
    светла
    и громады
    вид ламп манит дразнит
    бедлам
    ты прекрасен...

    Сядем, выпьем огненного кофе,
    сигареты сладко теребя...
    Этот муравейник на Голгофе,
    это время суток
    и тебя
    я люблю...
    Но верь дурному глазу,
    а не в голубые острова...
    Так темнело небо... Сразу! Сразу!
    — как перед судом —
    и ты права,

    — но от государственной котельной
    утром, разрывая покрова,
    обнажало грудь и крест нательный...

    в золоте Собор...
    Но ты права:
    разве случай не достоин оды,
    множества стихов, названий книг?
    Но любому чувству
    нужен отдых...

    В каждой ячее конгломерата —
    жизни золотая маята...
    Что же ты не весела, не рада?
    Глядя на меня...
    И ты
    не та...

     

     

     

    Песенка

    Крысы воевали мельницы,
    опускаясь, жил король.
    Идеалом тихой вольницы
    обеднела наша голь.

    Я ходил в миру и по миру.
    Есть дороги — ехать мог.
    Братским чувством всех юродивых
    обеднел удел дорог.

    Недоверием топорщится,
    недовольство не к добру...
    Всякий вытащить топор тщится,
    а вытаскивает рубль.

     

     

     

    На круги своя

    Кого ни повторяя... то есть
    я ничего не повторю
    из тех вещей, что скорый поезд
    внушал охоте и псарю.

    Я, применяясь к сотне правил,
    одним похмельем жив и свят.
    Убой отчизны мне оставил
    на новой полке старый взгляд:

    когда российским хороводом
    бегут березы, дол, столбы,
    когда весна грядет по водам
    и зелены ее следы,
    когда нелепый вид становищ
    символизирует приезд,
    меня уже не остановишь,
    в плачевный не внося реестр —

    во-первых, и от века пресных
    свобод, придуманных самим,
    свобода — во-вторых, и в трезвых
    мне не бывать... я пью в помин...

    ...Казалось, что горел камин...

    Ты знаешь, у печи поленья
    не вызывают умиленья,
    и эта мрачная зола
    распад двух зол —
    добра и зла,
    которые пойдут по ругани,
    и омрачатся вечера,
    и в горло, медленно, по рукоять
    войдет желание...
    Вчера
    весна разыгрывала Брута,
    Тем тяжелей оно вошло —
    сосредоточенно, как будто
    тяжеловес — на эшафот...

    Я не люблю привычек новых бар
    моя душа не северный амбар —
    пустое пекло...
    С ней можно без вериг и власяниц
    перегорать до горсти пепла
    и восставать,
    и падать ниц...
    Желать пера высокой пробы,
    не верить никакой тщете,
    жалеть, что все равны у гроба,
    жить сыто,
    знать о нищете...

    Здесь перечень идей необходим,
    я не хочу их толковать один:
    когда потеряна тропа лесная,
    а городская проклята черта,
    как имя Господа, себя не зная,
    ты всуе говоришь: — Моя мечта...

    Когда с огнем надолго путь потерян,
    найди поводыря, не прекословь...

    Каким ты представляешь новый терем?
    Ты всуе говоришь: — Моя любовь.

    Любя предмет, люби и тень предмета...
    Твой идеал: или пришлец извне
    или
    кровосмешенье всех поэтов
    при Боге или Сатане...

    Твоя мечта — в стене открытье лаза
    в края, где мог бы, нищий и босой,
    просеять небеса сетчаткой глаза,
    впитать морей аттическую соль...

    ...Я потому люблю цветные стекла...
    Пойдешь благословить союз мостов,
    припомнишь ночь...
    И омрачатся окна:
    там ставили вино на стол,
    там говорили об одном и том же —
    что цены выросли,
    что стены стали тоньше.
    Но кто-то говорил:
    ...Бердяев... Шестов...
    Нет, стол не походил
    на остров жестов.

    ...Поет из гроба Элвис Пресли,
    поет "Период меловой",
    петля в зубоврачебном кресле —
    почти над самой головой.

    Ты спьяну лепишь об обиде
    на бездорожье в портмоне —
    и не мечтать мне о Флориде,
    и зимовать на Охте мне...
    Но кто бы ни пытал удачи
    с тобой уединясь в подвал,
    поймет, что и чердак на даче —
    не деревенский сеновал.
    А после — лестничные коды...

    Ну, где тебе найти охоты
    со мной, треплом и звонарем,
    рыдать под каждым фонарем...

    Немного быта... избыток уличного костыля,
    премного мучится...
    И это было, было
    у стен Московского Кремля.
    Повесь иконы, мысли патриархом,
    пустись бродяжить во Христе...
    Ни сыном дома, ни репатриантом
    не осознать себя у этих стен...

    Торжественная паранойя.
    Метель и скрипка по складам,
    В окне — отродье вороное
    устав читает по складам.

    Они хотят меня заставить
    забыть, что волен человек
    всегда своей судьбою править
    среди свободных жизни рек.

    Глаза замазывайте манной,
    но никогда я не прощу
    тебе страна, твоим имамам,
    моих стихов
    и улиц щур!

    Теперь к тебе не подступиться,
    да и тобой не поступиться...

    Так разум к нам забудет путь,
    и юность тщетна, жизнь горька...
    И чтобы ненавидеть — будь
    весь, как припадок дурака,
    но вашу власть я ненавижу,
    на площади себя я вижу
    с широким площадным лицом,
    и шрам — во все щеку —
    шлицом!

    Петрополь...
    На правах магната
    кого он выдал за себя?
    Большой, он говорит — так надо,
    заливом свой бокал зыбя.
    Куда мне деться от видений,
    как полугрезить, полуспать,
    не полюбив теней и терний...
    Забыть
    или
    не забывать,
    бродя по городам и весям
    из дальних стран до ближних мест.
    Настрой души,
    когда был весь он —
    сметенье, хаос и протест:

    что нет проезда от иллюзий,
    что поклоняются впотьмах,
    что копят зло
    (я поделюсь им),

    что мы — сырье для новых круппов,
    что бехтеревки всех времен
    полны калек,
    а морги — трупов,

    что божий дар — немым итогом,
    что мелочен иной поэт,
    что пишет власть высоким слогом.

    Что можно, не сходя с арены,
    дичать, что клявшийся в любви —
    плохой слуга своей царевны...

    Придет на сердце (в кои веки) —
    без тормозов под паруса
    сбежать от собственной опеки,
    искать, заглядывать в глаза,
    просить... плечами пожимая.
    И разговор — до запятой...
    Но всем отдаться в пожеланьях
    и бредить каждой красотой...

    Вам
    (эта дама пожилая,
    была так вежлива с юнцом),
    я, безусловно, пожелаю
    его увидеть не дельцом.

    Вы год от года неустанней
    оберегаете чертог
    академических изданий.
    Их пережить
    пошли Вам бог.

    Вам
    рукоплещет вся больница:
    здоровые и дураки.
    Забудь меня, моя десница!
    Да не протянут вам руки.

    Ты (я надеюсь, не последний), —
    в душе храня вороний грай,
    побыв в Европе, как в передней,
    войдешь в американский рай.

    Тебе, живущему послушно,
    поэт три плеши прогудел.
    Поговорим, когда мне скучно,
    но говорить — не твой удел.

    ...Из золотого руна
    мехом вовнутрь,
    так и от пальцев — струна —
    видит грязь...
    Я пожелаю Вам дивных утр,
    скорбно молясь.

    ...Я вспоминаю: раскололи атом,
    но кровь не смыли до сих пор.
    Не занимайтесь плагиатом,
    здесь нужен бич, а не топор.

    Зарядит дождь косой саженью,
    смывая старое дерьмо.
    Собрать стихи, предать сожженью,
    и написать одно письмо!
    Проститься в нем не слишком льстиво —
    (зачем любителю пяти
    больших картин и примитива,
    все эти искусы
    в пути),
    где горы гордые как горцы
    сошлись в недвижное каре,
    и пал один, и вот уж овцы
    кишат как черви на горе.

    Взгляни как камни лихорадит,
    как верен свету каждый шаг.
    И будь прекрасен, бога ради,
    о, бога ради, только так!

    Взгляни на этих скал отрогость:
    внизу — река, вверху — снега.
    Удел поэта — страсть и строгость.
    Неискончаемо.
    Всегда!

     

     

    Рисунок Максима Пухова

     

     

    Зоологический сад*
    (стихи с неправильным окончанием)

    Сыну                            

    Помнишь орла за решеткой стальной?
    Все-то ты спорил, что, вот, он — больной,
    и огорчался, что папа хмельной,
    с фляжкой.
    Вертишься, как турникет проходной,
    благо пихают рукою одной,
    ляжкой.

    Ладно не буду, не буду, не бу...
    Экая бестия, марабу —
    прелесть.
    Вот бы их в мире оставить одних.
    Мы, говорят, происходим от них.
    Ересь.

    Лучше-ка мне помоги
    описать
    этот зоологи-
    ческий сад.

    Много табличек,
    но мало зверей.
    Множество личик,
    лиц и людей,
    Пыль в лабиринте,
    но именно там,
    Черт подерите,
    живет Минотавр.
    Перед глазами
    лежит крокодил.
    Сыро, а замер.
    Рыбу удил?

    Гиппо.
    Толстую кожу душу изверя,
    многие носят подобного зверя.
    Что и хотел я. Но хватит с меня,
    давит на сердце не мышь, не змея,
    а стихов кипа.
    Гиппо,
    короче — гиппопотам.
    Кожаный, ибо
    в Африке, там,
    толстым и кожаным
    больше почет.
    Как здесь нагажено!
    Ходят под счет
    лев и пантера,
    когти и нюх.
    Как из партера,
    смотрим на них.

    Ну, а пока...
    Пока апокалипсис.
    Кольчатый дождь.
    Лужи кишат
    спинками лягушат.

    Дневной свет молний.
    Что-то гром молвит?
    Что-то молвит гром...
    Из воскресенья.
    И маленький слон —
    в наше спасенье
    и в жизни заслон.
    Крепость,
    даже с тобою я здесь
    из-за слов.
    Папа, должно быть, один из ослов.
    Ух! Кривопись.
    Вот наш грызун,
    Тамбов и Орел, — непослушны.
    Барс
    и орел-кречет.
    Все как у нас:
    кого задержать
    и научить,
    а кого — содержать.
    Тех-то и лечат.

    Все как у нас: лебедь да рак,
    бонза с портфелем и с дудкой дурак,
    Яго, Сальери, де Бержерак.
    Здесь — Дядя Степа, в вольере — жираф.
    Старые танки и в небе журавль —
    спрячут и их под замок навесной.
    Знаешь, вскрываются почки весной,
    и раскрывает малиновый зной
    почки.
    Птицам таким несвобода претит.
    Вот он поправится и улетит.
    В горы.
    Снегом укрыты, камнями гремля,
    горы те будут повыше Кремля.
    Веришь?
    А седину я нашел по зиме.
    Скажут: "О, господи, ты по себе
    меришь".

    Жалко, что в клетках живут воробьи,
    тигры — на ветках, а мы — на Оби.
    Где мы, малыш, не бывали с тобой!
    В Дьявол-Кале, под Божьей Стопой —
    памяти гладью и чувства канвой —
    чтобы не видеть сограждан конвой.

    Так мы спасались от грусти.
    Тек наш Ковчег. Голубиную весть
    вспомни, как "Отче наш".
    Что у нас есть? —
    Устье,
    где мы ловили с тобой окуней
    и говорили про белых коней.
    Как до того колесили степя —
    все это было еще до тебя.
    Стрелок
    не износили часы, ни камней.
    Белые мишки не стали умней
    белок.

    Паиньки зайки,
    газели — пока!
    Ты мои байки
    забудь напока.
    С ними, с нахрапа,
    своей же рукой
    сделался папа,
    словно дикой.

    Пестуй зверюшек, не пей из горла
    и не забудь про больного орла.

     

    _____________________________________________________

    *) Последнее стихотворение поэта. В рукописях текст его не обнаружен.
         Записано "с голоса" - с магнитофонной ленты, позднее исчезнувшей.

     

    Иллюстрация - Максим Пухов.