Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
№  8  (18)
от 22.12.2001        до 22.03.2002

 

 

 

             Вероника Капустина

             ОГУРЕЦ  ВЫПУСКАЕТ  ТРЕТИЙ  ЛИСТ

 

 

 

 

  • "Мучает меня образ голубоватой кофточки..."

  • "Негодовать, скучать, получать мат. помощь..."

  • "В то лето очень занимал песок..."

  • "В Симферополе, в спящем ночном аэропорту..."

  • "Архитектуре пригорода так же идет весна..."

  • "Наше лето — сплошной бесплодный июнь..."

  • "Так бы все и сидеть, и сидеть под стеною дождя..."

  •  

     

     

    * * *

    Мучает меня образ голубоватой кофточки,
    ажурной, нежной, не быть ей уже моею!
    Весеннее небо, вплывающее в форточки,
    напоминает о ней. Стыжусь и немею.

    Это что же, любовь и разлука из экономии?
    Страшно сказать: мечтаю увидеть ее с изнанки!
    В зеркало смотрю на бледную физиономию,
    "Вот оно, — думаю, — мурло мещанки!"

    Все излучины души абсолютно полые,
    лоб... высокий, но это уже не надолго.
    Кидает в холодный пот: мы же с ней однополые!
    Вот он, взгляд лесбиянки, томный, волглый.

    В каком стакане воды, в какой утонула луже я!
    Но вот от чего испытываю облегченье:
    Я чувствую, что кофточки вполне заслуживаю!
    Значит, не любовь это, так — влеченье...

     

     

     

    * * *

    Негодовать, скучать, получать мат. помощь —
    тоже дело, тоже, конечно, дело!
    В чеховской "Чайке" Маша, если помнишь,
    всем объявляет, ногу, мол, отсидела.

    Я не про скуку тут, да и не про деньги.
    Кто не скучал хоть раз, кто не был беден!
    Нет, как хотите, а я пойду в Медведенки —
    Как там ребеночек наш, прошу, поедем...

    Вот и вертись... Занудствуй, пили опилки.
    Нас поили печалью. Это и было раем.
    Изгнаны, слава Богу, сдавать бутылки
    и нарываться: "Молочные не принимаем".

     

     

     

    * * *

    В то лето очень занимал песок —
    как он течет с пластмассовой лопатки.
    Мир выжидал, задумав марш-бросок,
    и, наступив своим теням на пятки,
    томились телеграфные столбы,
    и сквозь июль, текли автомобили.
    Мы из своей фаянсовой судьбы
    тогда уже достаточно отпили,
    чтоб отшвырнуть небьющийся сосуд,
    "Катись," — сказать ему легко и грубо,
    И знать: его поднимут, принесут,
    и краешек опять поймают губы.

     

     

     

    * * *

    В Симферополе, в спящем ночном аэропорту,
    примостившись птицею на какой-то трубе,
    в ожиданьи долгом посадки на ИЛ или ТУ,
    сморщась, задев простуду на верхней губе...
    Или сев в электричку мерзлую, да не в ту,
    и вдруг оказавшись в Скачках при минус так двадцати,
    при той же температуре, с ветром, на Дворцовом мосту,
    в автобусе Ярославль — Москва, на пятом часу пути...
    Полагалось бы горько думать: "Одна, одна!",
    думать именно это — прочти любой роман.
    Но жаждешь в такие минуты... крепкого сна,
    и вспоминаешь с тоской и нежностью... свой диван.
    Внутренний голос орет: "Домой! Уснуть!",
    и лишь доехав, взлетев, перейдя на берег другой,
    уже одиноко, спокойно свой продолжаешь путь,
    преодолев, как поезд, стоянку — долгий Джанкой.

     

     

     

    * * *

    Архитектуре пригорода так же идет весна,
    как беременной женщине подвенечное платье —
    та же расплывчатость, вялость, бледная желтизна...
    Влажный ветер спьяну душит в объятьях.
    Стоишь у подъезда, как лошадь с картины "Март",
    вместо розвальней подержанная коляска "Бемби",
    День лежит впереди плотной колодой карт, —
    глянцевые, цвета насыщенные! Тем бы
    и сытой быть, приучить себя к беготне,
    выкручиванию белья и собственных рук, иначе
    сохнет долго, к тому, кто всегда при мне,
    или я при нем... Мне больно, а он заплачет.
    Скоро сказываются сказки и недостаток сна.
    Был ремонт. Старые конспекты — как Пушкина с парохода...
    Ты спятила что ли, жизнь? Почему опять весна?
    Все должно быть новое, и времена года.
    Куда там! У коляски обшарпанные бока,
    история лошади теперь изучается вкратце.
    Лошадиные силы мягко переливаются в седока.
    Он растет, потягивается, встает, идет размяться.

     

     

     

    * * *

    Наше лето — сплошной бесплодный июнь.
    Электрички полной печальный свист,
    и картошка, картошка, куда ни плюнь.
    Огурец выпускает третий лист.

    Строят дом и пахнет лесом сырым.
    — Заноси, — кричат, — да левей, левей!
    Одичало домашнее слово Крым,
    земляника выродилась в траве.

    Человек рассадой обременен,
    обжигает ветер ему лицо.
    Что настанет скоро конец времен,
    он возьмет и поверит в конце концов.

    — Все умрем: и девчонка в дождевике,
    и коза в репьях, и ближний лес,
    да и я с дурацкой тяпкой в руке,
    и не то, чтобы грянул гром с небес, —

    так он думает. — Просто будет течь
    сто июней долгих, как сто годов.
    Одичает всякая тварь и вещь,
    и придет сентябрь, и не даст плодов.

    Шепчет разум больной, шипит, шуршит:
    — Посмотри: и дождь на лету прокис!
    — Посмотри, — это щебет глупой души, —
    огурец выпускает третий лист!

     

     

     

    * * *

    Так бы все и сидеть, и сидеть под стеною дождя,
    В желтоватой автобусной капсуле, в анабиозе...
    В стаде сосен бегущих легко отличаешь вождя —
    По осанке, по этой упрямой стремительной позе.

    Множить кольца ствола, и бежать, и расти... и стоять
    Мы не хуже деревьев умеем, как это ни странно.
    Разойдутся верхушки у них и сойдутся опять,
    О, как рано еще, как еще утешительно рано!

    Как отрадно темно! Можно выйти из этой судьбы,
    Что ползет до кольца, до вершины, где тонким и старым,
    Нам обломится жизнь. Почему не сорваться с резьбы?
    Все вахтерши пока еще спят, сторожа, кочегары,

    Контролеры, компостеры, время за грязным стеклом...
    Что мешает сойти потихоньку? Негнущийся принцип?
    Как жужжит он и колется, крутится веретеном,
    И к принцессам крадутся уже неизбежные принцы.