Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  11  (21)
от 22.09.2002        до 22.12.2002

 

 

 

            Алексей Смирнов

            М А Л Ь Б О М

 

 

            И с т о р и я   в т о р а я

            СКОБА

 


           Держали пари.
           — На бутылку, конечно, — Совершаев осклабился.
           — На бутылку чего?
           — На бутылку того, — Совершаев щелкнул себя по горлу.
           — Добро, — подумав, согласился Кропонтов.
           Спорили на лестнице. Застолье задымилось, и мужичков попросили курить за дверь.
           Все началось с досады, которую вызвал у пьющего Совершаева непьющий Кропонтов. Сам Совершаев накушался всласть.
           — Что ты сосешь свою фанту, — спросил он с упреком. — Засохнуть боишься?
           — Подохнуть, — ответил Кропонтов, утирая рот. — Я под химзащитой.
           Он говорил развязно и недовольно.
           Совершаев погладил себя по лысому черепу.
           — Это же фикция, дурик. Зомби ты глупая. Кто же позволит в Расее кодировать насмерть? Людей не останется.
           — Ну, пусть не насмерть, а худо будет так, что лучше не надо.
           — Это тебе голову задурили.
           Когда выходили за дверь, Совершаев обнимал Кропонтова за плечи:
           — Я тебе сочувствую. Мне ведь обидно — понимаешь ты или нет?
           Техорский, который подслушивал, стряхнул себе под ноги пепел и с преувеличенной рассудительностью сказал:
           — Вот ты говоришь: химзащита, таблетка. Сколько, по-твоему, эта таблетка будет болтаться в организме? Думаешь, год? Ее уж давно там нету…
           С ним согласился Удыч, краснолицый детина в гавайской рубахе, расстегнутой до пупа:
           — Нет там ничего, ясное дело. Мелкий гипноз. И мы все мелкие, мнительные, — сделав это космическое обобщение, Удыч тяжело вздохнул.
           Кропонтов не слишком возражал.
           — Может быть, может быть, — кивал он грустно. — Но мне-то какая разница, от чего загибаться? От таблетки или от гипноза.
           — Хочешь пари? — не отставал Совершаев. Его участие не знало границ. — Прямо сейчас, через десять минут я сниму с тебя всю твою долбаную защиту. И ты снова станешь нормальным человеком. Выпьешь с чистой совестью…
           — Ты? Снимешь? Иди ты, не верю, — взволнованный Кропонтов покраснел.
           — Не веришь? Точно? Все свидетели! Кто разобьет?
           — Давай я разобью, — сказал Техорский, растоптал сигарету и разрубил им руки, сцепившиеся в полудоверительном рукопожатии.
           Войдя в комнату, Совершаев прищурился на курлыкавших женщин.
           — Пойдем на кухню, — решил он. — Здесь нам не позволят.
           На кухне он приказал Кропонтову смотреть в окно.
           — Ты не должен видеть. Через минуту все будет готово. Как ты сказал? Ничего нельзя, ни грамма? Даже варенья перебродившего?
           — Ну да, — Кропонтов вздохнул, упираясь ладонями в подоконник и грустно рассматривая доверчивый двор. — Лимонад только импортный. Даже квасу не выпить. Не говоря уж о валерьянке.
           — Сейчас, сейчас… Волшебники. На хрена тебе квас? Он тебе не понадобится.
           Кропонтов с надеждой глядел на полосатые качели.
           — Прошу! — Совершаев, улыбаясь, развернул его к кухонному столу. Там стояли два стакана, доверху налитые едучим оранжадом. — Начинаем экзорцизм!
           Удыч и Техорский караулили в дверях, не допуская дам.
           — В одном стакане фанта, в другом — тоже фанта, но я в нее вылил рюмку водки. Привкуса нет. Сейчас ты возьмешь один из них наугад и выпьешь.
           Кропонтов задумался.
           — Давай, — прохрипел Удыч, почесываясь о косяк. — Мы поможем, если что.
           — Как вы поможете? — огрызнулся Кропонтов.
           Он осторожно взял правый стакан и принюхался.
           — Как будто лимонад, — произнес он с опаской.
           — Конечно, лимонад, — Совершаев сделал серьезное лицо. — Пей, не дрожи.
           — Ты будешь отвечать, если что, — предупредил Кропонтов.
           — Я свидетелем пойду, — пообещал Техорский.
           Кропонтов поморщился. За Техорским водились темные делишки. Сам он тоже водился со всяким сбродом, и его свидетельство не внушало доверия.
           — Ну, я пью, — стакан опустел.
           Удыч слегка напрягся, настороженно ловя первые симптомы. Ему хотелось обонять беду.
           — Я время засек, — сказал он без надобности.
           — А чего его засекать, — улыбнулся Совершаев. — Можно еще покурить. А то и к столу сходить.
           В гостиной допели «катюшу».
           — Вы тама где? — донеслось оттудова, вавакая ради народности добавочным слогом.
           — Мы тама здесь, не грустите, — откликнулся Удыч.
           Кропонтов присел на табурет. Он прислушивался к себе и не слышал ничего тревожного.
           — Мне давали три минуты на рвоту, — пробормотал он, растирая себе грудь. — Если что-то нечаянно попадет. Через три минуты — хана.
           Совершаев высунул ленточный язык:
           — Ме! Уже пять прошло! Ты выпил водку. Ты должен мне бутылку.
           — Да? Точно? Там была водка?
           — Была, — подтвердил Техорский.
           — Уфф! Как все просто! Это невозможно! — удивился Кропонтов. Совершаев молча сунул ему под нос маленький будильник. — Спасибо тебе, старина, — Кропонтов прижал руки к сердцу. — Гора с плеч.
           — Запей, — причмокнул Совершаев, кивая на второй стакан.
           — Да, — согласился тот, послушный, как добрая лошадь возле желоба с питьем, — я переволновался, во рту сушит.
           Он выхлебал фанту, и Совершаев раскатисто рявкнул:
           — Шутттька! В первом ничего не было! А вот сейчас — лети к горшку!
           Кропонтов охнул, пригнулся заранее и бросился в коридор, ударившись в Удыча. Он ворвался в уборную, запираться не стал и рухнул там на колени, поспешно засовывая в рот пальцы.
           — Э-э! Бе-е! — Кропонтов подался назад. Его голова, закачавшаяся в метре от пола, откинулась в коридор и надрывно пожаловалась: — Не рвется! Никак! Что же делать-то? О-о-о!
           — Что у вас там? — закричали из обеденной комнаты.
           — Ерунда, балуемся! — крикнул Техорский. — Сейчас придем!
           — Вызовите ноль-три, — Кропонтов стоял на четвереньках и глубоко дышал. — Мне плохо. Сейчас я умру.
           — Не умрешь, — Совершаев легонько наподдал ему в зад. — Жив человек, что и требовалось доказать. Самовнушение!
           — Что такое? Что такое? — причитал Кропонтов. Его лицо побагровело, глаза выкатились. Он окончательно запутался.
           — Ничего. Водка была в первом стакане. И ты живой. А во втором ее не было. Но я сказал, что есть, и ты побежал блевать.
           Кропонтов смотрел недоверчиво и чуть не плакал:
           — Врешь!
           — Вот те крест, — Совершаев ошибочно перекрестился слева направо. — Иди, проверяй. Выпей еще чего-нибудь. Как человек. Или нет, не проверяй, все уже проверено. Просто иди и пей на здоровье.
           В дверях он придержал Удыча и шепнул:
           — Там везде было чисто.
           — То есть? — Уши Удыча дрогнули, как лиловые мозолистые бабочки.
           — Без водки. Один лимонад, в обоих стаканах.
           — Да? А ему не поплохеет? — Удыч быстро заглянул в столовую, где Кропонтов, счастливый и радостный, поднимал рюмку.
           — Не нагнетай. Ты же сам говорил, что гипноз.
           Кропонтов проглотил водку и налил другую. Через секунду послышался звон. Кропонтова, еще недавно тоже счастливая, при виде супруга, который дул «сибирскую» беспроблемно и с упоением, бросила вилку. Кропонтов смежил веки и блаженно почавкал.
           — Не все коту масленица, — сообщил он многозначительно. Жена, несмотря на неряшливое смешение зоологических полов, поняла намек. Она всплыла над столом, как шаровая молния. И съездила по морде Техорскому, которого почему-то заподозрила во всех грехах.
           Женщины загудели.
           — Тихо, бабоньки! — пропел Совершаев, садясь одесную Кропонтова. — Не надо шуметь! Выпьем!
           — Свинья ты скотская, — отозвалась очередная жена, уже его собственная. — Сущая сволочь.
           — Ну и рот закрой, — Совершаев чокнулся с Кропонтовым. Удыч вздохнул и наполнил себе фужер.
           Этого дамы простить не могли.
           — Да пусть они тут ужрутся, — сказала любительница Удыча, особа беспечная и склонная доверять мировым жерновам, перетирающим беды. — Пойдемте, девки, гулять. Пускай остаются. Мы себе кавалеров найдем, — и она без особой надежды подмигнула столу.
           Совершаев серьезно кивнул и фыркнул. Техорский сосредоточенно ел, он пришел один. Он всем своим видом излучал одобрение приспевших перемен.
           — Г-галя! — проревел красный Кропонтов, отваливаясь от рюмок и ножей.
           Хлопнула дверь.
           — Вот и славно! — Совершаев потер ладони. — Это, брат, бабий заговор был, — он обращался к разомлевшему Кропонтову. — Им покоя хотелось. Мечталось о быте, и чтобы жирком был подернут. Черта с два! Правда?
           — Спасибо, спасибо тебе, — твердил спасенный Кропонтов.
           — Это дело святое, — вмешался Техорский, утирая салфеткой тараканьи щупики. — Ты его не благодари. Он и не сделал ничего, это же пустяк.
           — Вроде боя с тенью, — невнятно согласился Удыч: у него был набит рот.
           — Приплыли, здрасьте! Я старался, и вот получаю! — Совершаев с деланным возмущением вскинул руки.
           — Бой с тенью не пустяк, — возразил Техорский, орудуя корочкой в соусе. — Это его химзащита оказалась пустяк, — он дернул брыластой щекой в сторону Кропонтова. — Потому что никакой химзащиты не было. А бой с тенью — это совсем другое. Я, например, знаю одного колдуна. Вот он понимает в тенях.
           — Полный приворот, — чавкнул Удыч. Он резво подметал заливное. — Расклад Сета, ням-ням. Решение сексуальных проблем, возвращение любимых. Гарантия. Вход три рубля.
           — Ошибаешься, — Техорский разлил водку по рюмкам. — Он не дает объявлений. Но все, кому надо, его знают. И помалкивают. Он работает на дому, без афиш и реклам.
           — Хорошо, что моя не знает, — заметил Кропонтов, который до сих пор не мог поверить в свое чудесное избавление. Он выпил еще, с удовольствием не закусывая. — Иначе мне бы вот! — Кропонтов провел ладонью по горлу.
           Совершаев, от выпитого взопревший, посмотрел на него с пьяной жалостью:
           — Ничччему ты не научился, — молвил он горестно. — Напрасно я старался. Сведут тебя к какому-нибудь… такому вот… надомнику. И станешь… кастрат кастратом. Что за мужик, которому не выпить? Это ж как без яиц, — он тупо уставился на скатерть, которую, ликуя, успел заляпать.
           — Да ну, — махнул рукой Удыч. — Мы ему еще лимонаду нальем.
           — Не получится, — Техорский погрозил пальцем. — Говорю вам! Этот колдун — настоящий. Он вернул в семью Красильникова. Его баба пришла, колдун ей говорит: поставлю скобку. Скобу такую, астральную, невидимую. И он вернется, и никуда от вас не уйдет. Правда, толку от него будет мало — сядет в углу и будет сидеть. И сам не будет знать, зачем с вами живет. Как предмет какой будет в доме — телевизор там, или шкафчик. Она говорит: пускай сидит, лишь бы про свою суку не думал. Ну, колдун сделал, как просили. И вот Красильников дома. В тот же вечер вернулся. Ходит тихий, будто прибитый, на сторону не смотрит. Никуда не смотрит.
           — Ну и что? — пожал плечами Совершаев. — Еще один мудак. Твой Красильников. Пусть он мне скобку поставит. Или тебе.
           — Запросто, — Техорский выплюнул косточку. — Хочешь, адрес дам?
           — Давай-давай, пиши, — рассмеялся тот и подтолкнул салфетку. Заинтересованный Удыч встал, качнулся и зашел Техорскому за спину. Он стал заглядывать через плечо.
           — Это же рядом! — воскликнул Удыч, разобрав рваные буковки. — Пять минут хода!
           Кропонтов осоловело глазел по сторонам. Совершаев брезгливо поднял салфетку двумя пальцами, отставил подальше и прочитал написанное.
           — И правда близко, — согласился он. — А знаете что? Пошли общаться! Я его мигом расколю!
           — Давайте никуда не пойдем! — попросил Кропонтов, испугавшийся нового ведьмовства. — Плохо нам, что ли?
           — Горючее кончилось, Коля, горючее! — Совершаев болтанул бутылкой. — Придется пойти!
           — Горючее? — тот преувеличенно оживился, радуясь оживлению и гордясь им. — Это другое дело!
           Удыч, уже направлявшийся к выходу, вдруг остановился:
           — А что мы ему скажем, колдуну?
           Техорский был из тех известных на Руси людей, чья дурная смекалка, помноженная на причудливое применение, всегда приводит к большим и маленьким катастрофам.
           — Про это не беспокойся. Мы скажем, что у меня проблема. Она и вправду есть. Мы будем совмещать приятное с полезным…
           — Постой, постой, — Удыч, вопреки приглашению не беспокоиться, озаботился натурально. — Какая у тебя проблема?
           Проблемы Техорского обычно бывали таковы, что в них не стоило вмешиваться. Но вопрос потонул в громе стульев Кропонтова и Совершаева, на которых те выехали из-под скатерти.
           Погода была ветреная; прохладные кислородные потоки перемешались с перегарными газами, дополнительно раздувая внутреннее пламя. Четверка зашагала по бульвару, курясь, словно болотный торфяник. Идеи рождались и лопались, не успевая пожить; атмосфера наполнилась лающими восклицаниями.
           — Вон он! — Совершаев указал пальцем на какую-то сирую крышу.
           Пять минут чудодейственно растянулись, как безразмерный карман темпорального великана. Властелин времени набил его петельками и крючочками, которые были сделаны по дороге, и там уместились двенадцать минут, проведенные в душном подвальчике с подачей напитков; за ними — другие пятнадцать, потраченные на споры и пререкания у прилавка; потом приложились еще двадцать пять, наполненные мечтательными беседами на случайной скамейке, с плевками во все стороны, бульканьем из горла и сладостным кряканьем. Наконец, дошли до цели.
           — Похоже на притон! — Кропонтов избоченился и презрительно наподдал уродливую дверь.
           — Старый фонд, — извинился за нее Техорский. — Ну что, подтянулись?
           — Собррррались, — кивнул Совершаев. — Втянули животы! Дышим в себя. Сама любезность.
           Они вошли и стали подниматься по узенькой, гадкой лестнице. Было сыро и скорбно; пахло посетителями. Колдун жил в третьем этаже; дверь, которая вела в его квартиру, была не лучше парадной. Совершаев, державшийся за стены, уже изгибал шею, заглядывая вверх, когда эта дверь отворилась и выпустила шустрого субъекта, закутанного в шарф и плащ, при широкой шляпе. Человек побежал мимо них, глядя в пол, с видом родственника, которого послали за лекарством для умирающего больного.
           Удыч посторонился, прижимаясь к стене. Кропонтов проводил человека кровенеющим взглядом.
           — Тропа не зарастает, — хмыкнул Техорский. Он остановился перед дверью, которая осталась незапертой, и задумался, войти ли ему сразу или провернуть звонок. Звонком стоял маленький ключик, как будто квартира была заводной, очень сложной игрушкой. — Ну? Решающий момент. Еще не поздно передумать.
           — З-заходи, — Совершаев сказал по-верещагински, но изогнулся так, что Верещагин и помыслить бы не смог из-за комплекции, да еще, пожалуй, из-за принципиальной несгибаемости.
           Техорский все-таки крутанул ключик, тот мелко тенькнул, и зря: никто не вышел.
           Тогда кое-кто вошел.
           Внутри было не лучше, чем на лестнице — та же сырость, те же запахи, темно.
           Хозяин возник вдалеке, силуэтом. Он шел из кухни, но остановился, застигнутый входящими. Колдун был высок и тощ, в правой руке у него висел чайник. Владелец держал его заботливо и строго, как мать детеныша, за шкирку.
           — Кто еще? — молвил он недовольным голосом. — Скобарь! Ты чего двери не запираешь?
           Совершаев хотел возмутиться, думая, что это его назвали скобарем, но тут же понял, что это было не обзывательством, а обращением. Из ближней каморки вынырнул невысокий мужчина, очень бледный, запущенный, пахнущий прелыми листьями.
           — Они уж вошли, — успокоился он и шмыгнул носом.
           Колдун переложил чайник в левую руку.
           — Что надо? — крикнул он.
           — Да так… — начал Совершаев, но Техорский шикнул на него и забрал себе слово:
           — Мы с проблемой, — сказал он громко.
           — Да? — Колдун пошел к нему. — Записаны?
           — У кого? — смешался Техорский, трогая ус.
           — У него, — колдун махнул чайником на Скобаря. — На скобчество записаны?
           — Не записаны, — вмешался Удыч и язвительно осведомился: — А так — нельзя?
           — Можно и так, — согласился колдун, который, похоже, был покладистым человеком. — У всех четырех проблема?
           — Нет, у меня одного, — Техорский храбро шагнул.
           — У всех! — возразил Совершаев и сдернул штопанную шапочку. — Мы как мушкетеры! — Он гордо оглядел своих спутников, расположившихся под разными углами. — Сшейте нас, чтоб до гроба!
           — Слыхал, Скобарь? — колдун серьезно посмотрел на пахучего мужчину. — До гроба хотят!
           — Доиграть надо, — сказал тот.
           — Сейчас доиграем. Вы не торопитесь? — Колдун подошел еще ближе, и мнительный Кропонтов поежился, потому что от мага шла волна.
           — Что вы! — отозвался Совершаев. — Мы подождем, если не очень долго.
           — Не очень. Минут десять. Идемте в приемную, — хозяин, не дожидаясь согласия, повернулся спиной и направился к двери в комнату по соседству с прибежищем Скобаря.
           В приемной разгуливали тараканы, все было пыльно, убого и грязно. Горела лампадка, образа было не различить. Кропонтов, Удыч и Техорский присели на драную тахту с возбужденными пружинами, а Совершаев завладел разборным креслом.
           Колдун сел в другое, надел очки, взял тетрадный листок.
           — Готов? — крикнул он.
           — Готов, — ответил из-за стенки голос Скобаря.
           — Бэ-четыре, — сказал колдун.
           — Как?
           — Бэ-четыре! — хозяин повысил голос.
           Повисло молчание.
           — Попал, — послышалось из-за стены.
           — Ага, — колдун удовлетворенно пометил клеточку. — Вэ-четыре?
           — Попал! — недоверчиво проворчал Скобарь.
           Кропонтов толкнул Техорского:
           — Что это они делают? — спросил он шепотом. — В морской бой играют?
           — Нет, — возразил колдун, отличавшийся отменным слухом. — Мы расселяем коммунальную квартиру. Пришел человек и пожаловался на жильцов. Там, говорит, полна коробочка дьяволов, двенадцать штук. Мы тут со Скобарем расчертили бумажечку и вот взялись… Это на бумажке кораблики, а на самом деле — комнатки. Видели бы вы, как их там плющит! Гэ-четыре.
           — Убил! — донеслось из-за стенки.
           — Один остался, — колдун рассмотрел бумажку на свет от лампадки. — Холостячок. Одинокий. Куда же он забился. Ну-ка… Жэ-десять!
           — Ну, ты мастер! — восхитился Скобарь. — Убил ведь!
           — Вот и все, — колдун радостно улыбнулся, снял очки, скомкал бумажку. — Можно въезжать. У новых квартирантов, правда, будет постукивать… пошаливать… но мы про то ничего не обещали, правда, Скобарь?
           Скобарь, держа в руках игру, вошел в комнату.
           — Я этого последнего не просто перечеркнул, а заштриховал всю клетку.
           — И кто тебя просил? Теперь там жить невозможно.
           Тут Совершаев засвистал. Он вытянул ноги и стал усиленно выдувать кошачьи звуки. Заплывшее бурдючное лицо преобразовалось в шотландскую волынку, наполненную старым добрым элем, словно грелка горячей водой. Кропонтов, догадавшись, что Совершаев ведет себя дерзко и хочет высмеять хозяина, решил подыграть. Он выставил палец и ткнул им в музыкальную щеку. Та сразу опала; Совершаев чуть высунул язык и вывел заключительную, уже непристойную руладу. Брызнула мелкая слюна.
           Колдун поднял глаза от листка, который дал ему Скобарь:
           — Позабавиться думаете?
           Совершаев, досадуя, криво усмехнулся:
           — Что вы, что вы.
           Ничего другого в его голову не пришло.
           — Рискуете, — сочувственно заметил Скобарь.
           — Пусть скажет заявитель, — колдун развалился в кресле и весь заострился, хотя и слился с обивкой.
           — Говори, — шепнул Удыч Техорскому.
           — А? — Техорский успел задремать. — А! Да-да. Уввважжаемый… не знаю, как…
           — Никак, — отрезал Скобарь. — Не тяните.
           — Ну, — Техорский выпучил глаза, оттопырил губу и развел руками, как бы сожалея. Одновременно он издал звук Совершаева. — Простите, ежели что… Мне про вас рассказывали.
           — Естественно, — каркнул колдун. — Слово, как воробей. Летает, где нравится.
           — У меня беда, — Техорский не подготовился и теперь не знал, что врать. — На меня готовят покушение! — выпалил он.
           — Вы такая важная фигура? — удивился колдун.
           — Я квартирами занимаюсь, — внезапно Техорский припомнил, что дела его и впрямь неважные. — Вчера, например, позвонили, — пожаловался он, говоря на сей раз чистую правду. — Деньги предлагали, с акцентом говорили. Грозились убить, если откажусь. Я вообще-то нотариус, — признался он следом и быстро затараторил, не понимая о чем. Речь его сделалась связной, без примеси хмеля, но сам Техорский после клялся, будто ничего не помнит, о чем говорил.
           Колдун молча слушал.
           Кропонтов ударил Совершаева в бок:
           — Чего мы тут сидим? Пошли отсюда лучше. Ну, что мы ему сделаем?
           Совершаев подался к нему:
           — А просто не заплатим! Это ж святое. Он, падла, сейчас нам насчитает… за потраченную энергию. Натикало, скажет, как в такси.
           — Ничего платить не надо, — подал голос колдун. — Просто оставите, что не жалко.
           Растерянный Совершаев заулыбался.
           — Как слышит, собака, — пробормотал он.
           — Извините, он пьяный немножко, — Кропонтов попросил прощения, потому что боялся колдуна.
           — Скобарь, — позвал колдун, и всем показалось, что он изнемогает от скуки. — Поставь им скобки, потом пусть идут. Мушкетеры, значит? — обратился он к гостям.
           — Типа, — промямлил Техорский, ерзая от неуютности.
           — Ну и ставь, раз хотят. Те, что звонили, тебя не тронут, — сказал он Техорскому. — За других не ручаюсь. Пусть каждый оставит мне какую-нибудь вещь.
           — Платок можно? — Кропонтов потерял лицо. Он вздрагивал и потел. Он был готов исполнить любое желание волшебника.
           — Ложи платок.
           — Что-нибудь мелкое, — подсказал Скобарь, прохаживаясь из угла в угол.
           Удыч молча выложил двухрублевую зажигалку. Газ в ней почти закончился. Совершаев пожал плечами, порылся в карманах и, ничего не найдя, пожертвовал монетку. Техорский оставил визитную карточку. «Ты что! » — шепнул Совершаев, но было поздно. «У меня этих карточек по городу черт-те сколько», — объяснил тот.
           — Годится. Ну, а теперь… вот вам Бог, а вот порог, — колдун, указывая Бога, ткнул пальцем невесть куда. — Скобарь, проводи ходоков.
           — Что значит все? — прищурился Совершаев. — А волшебство?
           — Уже готово, — Скобарь подошел и взглянул ему прямо в глаза. Совершаев пошатывался. Его стеклянный взгляд устремился в холодную пропасть.
           Колдун выбрался из кресла:
           — Вырви там листочек из тетрадочки, — напомнил он Скобарю. — Для крестиков и для ноликов.
           — Идите с миром, господа скобцы, — Скобарь сделал шаг, и Совершаев отступил.
           — Тот еще сервис! — запоздало проснулся Удыч, но его уже теснили. Кропонтов дернул его за рукав. Техорский топтался; и так же топталось недоумение, завязшее в его топком лице. Он будто силился что-то вспомнить из речей, что сам же и наболтал. В его лице тоже как будто расстегнулся сустав — не то справа, но может быть, слева.
           Их выдавило на лестницу, задерживаться не стали. Компания вывалилась из подъезда и приложилась к улице, которая пошаливала себе, как недавно; она не заметила отсутствия друзей и осталась равнодушной к их появлению. Пошли к Совершаеву, но там не сиделось и не пилось; посовещавшись, решили идти к Техорскому. Техорский был рад и не рад, он плохо соображал, к чему все это; тут в его кармане запищал телефон.
           — Алё, дарагой, — услышал Техорский. Он сразу задрожал.
           — Новости с гары Казбек? — придвинулся Удыч, разминая пальцы. Он чуть не упал, силы его покидали. — Арарат на связи? Один за всех…
           Но телефон, пока он силился сложить из пальцев мушкетерский знак, ласково извинялся:
           — Извини, дарагой. Ошибка вышла. Ребята разабралыс и болше тебя нэ тронут. Хочешь, накроим тебе стол? М-м-м! — и невидимый восточный человек обсосал свои пальцы.
           — Нет-нет, что вы, любезный, что вы, — закудахтал Техорский, который тут сделался совершенно трезвым. — Никаких претензий. Никаких. Спасибо. Спасибо. Очень рад. Всегда счастлив…
           — Ну, не грусти там, дарагой, — отключился голос.
           — Помогло, — прошептал Техорский, жамкая телефон.
           — Сломаешь, сейчас хрустнет, — Совершаев попытался вынуть машинку, но тот держал цепко. — Как крепко его рукопожжатие! — пропел Совершаев ослиным голосом. — Поехали, поехали, дело к ночи!
           Он умел выпить очень много.
           Кропонтов послушно сел в такси, не думая ни о чем, кроме как о настоятельной надобности поехать к Техорскому.
           — Па-агнали, — причмокнул Удыч, погружаясь рядом. — Жаны не боисси?
           Кропонтов скорчил усиленно глупую рожу, будто существование жаны явилось для него малоинтересной новостью.
           …У Техорского остались до утра, почти не пили, на звонки не отвечали.
           Наступило воскресенье; за Удычем и Кропонтовым приехали решительные, оскорбленные дамы, которым, судя по их злобному настроению, так и не удалось погулять в свое удовольствие. Лучших кавалеров для них не нашлось, но и прежние, вопреки ожиданиям, не пустили дам на порог. Они, попирая все мыслимые каноны, молчали и не давали Техорскому отпереть дамам дверь; дамы ушли. Их раздраженная брань плавно спустилась на самое дно лестничного колодца. Там все растаяло, как облачко вредного газа.
           Гости сидели до вечера: бродили по квартире; брались то за одно, то за другое, переставляли безделушки, смотрели разные передачи. Удыч уснул на постели Техорского, рядом прикорнул Совершаев. Кропонтову достался неудобный диванчик, а сам хозяин, сложившись втрое, отсыпался в кресле.
           Прикатилось новое утро.
           — Не надо бы вам в офис, — Техорский, благоухавший комплексным освежителем, остекленело уставился на свое сопровождение, которое спешно обувалось.
           — В приемной посидим, журналы почитаем, — пробормотал Удыч, зависая над шнурками.
           Техорский хотел что-то возразить, но не нашелся.
           Кропонтов осторожно погладил его рукав.
           По улице шли гуськом, то и дело норовя прикоснуться к плечу направляющего.
           «Мама, смотри! — закричал какой-то мальчик. — Дядьки идут, как в сказке! Про золотого гуся! »
           — Вы куда? — охранник, пропустив Техорского, заступил остальным дорогу.
           — Со мной, — объяснил Техорский.
           — Да?
           Охранник посторонился. Потом он рассуждал с голенастой секретаршей:
           «Наш-то привел бригаду. Они от него ни на шаг. Только где он набрал таких козлов? »
           В приемной Удыч подобрал журнал, уронил и не стал задерживаться. Они прошли в офис и разбрелись по углам, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.
           Явились клиенты.
           Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.
           Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.
           — Разговор есть, — признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком. — Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими. У нас тоже джунгли. Маугли, сука, козел.
           — Какие ж они гориллы? — взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.
           — …Следи внимательно, — предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики. — Сейчас я нарисую четвертый!
           — Не вижу, — раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.
           — Смотри, смотри?
           — А чего мне смотреть, — Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик. — Ты сам не зевай!
           Колдун вздохнул:
           — Партия! …
           Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.
           — …Ну, это впадлу, — обиделся Скобарь и встал.
           Встал и толстый молодой человек:
           — Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.
           Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.
           Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.
           Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.
           Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.
           — Это психи какие-то, — говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.
           Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.
           — Можно нам в морг? — поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.
           — Нельзя. Вы ему кто?
           — Близкие люди, — бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.
           Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.
           — Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.
           Отпустили уже за полночь.
           Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.
           — Нужно в морг, — настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла. — В городе только один судебно-медицинский морг.
           — Не пустят, — вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном — таким же бесцветным, таким же непреклонным.
           — Ничего, — Кропонтов поднял воротник. — Мы рядышком постоим.
           — Подежурим, — задумчиво согласился Совершаев.
           По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:
           — Это не надолго.
           — Дня два.
           — Не больше трех.
           — Погуляем в сторонке.
           — Надо узнать, где похоронят.
           — Не похоронят, а кремируют.
           — Нет, у него сестра набожная. Похоронят.
           — Это хорошо.
           — Почему хорошо?
           — У меня есть палатка.
           — Не отходи, возьми меня под руку.
           — Тут узко, втроем не пройти.
           — Тогда цепью.
           — Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.
           — Понял.
           — Дай я тебе руку на плечо положу.
           — И я тебе.
           — Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.
           — В палатке замерзнем.
           — Не замерзнем, сейчас тепло.
           — А потом?
           — Потом будет потом.

 

***       

 

           Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.
           Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:
           — Все люди как люди, а эти трекнутые. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.
           По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.
           — И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они как не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают — не по-людски так свинячить, среди могил-то.
           Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.
           В криках звенело отчаяние.
           И даже досада.
           Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.
           Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.
           По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.
           — Я в этих делах разбираюсь, — уверял он диктофон. А диктофон шуршал — такая маленькая машинка, что ей пока рано было слушать такие рассказы.
           — Эти, что пока его держали, помёрли на треть.
           Сторожу подлили в стакан.
           — Потом обоих затянуло! — сторож ожил и привстал, нависая.
           — Всех затянуло, — объяснил он через минуту.
           Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.
           — Это все? — спросили у него.
           — А как же, все, — ответил сторож.
           На самом деле он рассказал не все, а почти все.
           Когда разоренная насыпь затихла и перестала дышать, в песке проступила железная скоба. Она появлялась медленно, густея и ржавея — перекрученная, обтерханная.
           И, полностью проявившись, какое-то время лежала.
           Потом ее наподдали.
           Мальчишки, ловившие на кладбище птиц, нашли эту скобу в траве. Один подобрал ее и долго носил в кармане. Он полюбил кладбище и все чаще приходил туда; сперва — поохотиться, потом уже просто так.
           На это обратили внимание.
           Но все обошлось, потому что в какой-то момент этот мальчик, сунув руку в карман, наткнулся на давно забытую ржавую железяку и вышвырнул ее в реку.
           Это была важная река, она поила весь город; что до мальчика, то он поправился почти совершенно.