Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  22  
от 22.12.2002        до 22.03.2003

 

 

 

             Алексей Смирнов

          М А Л Ь Б О М

 

 

            И с т о р и я   т р е т ь я

            МНЕ  НЕ  НУЖНА  БАНДАНА

 


           Детские страхи совсем не беспочвенны.
           О, нет.
           Я позволю себе утверждать, что они полезны, они выполняют важную работу. Страх, каким бы странным ни показалось мое сравнение, подобен транспорту. Он допускает, он изгоняет. Я расскажу вам, как я скрывался. Вам плевать, и мне до вас не докричаться, но я расскажу, покуда не потерял сознание.
           Это была сущая мука. Я не знаю, как очутился в этом чертовом месте. Возможно, мое появление было вызвано топологическими заскоками — вернее, загибами, в которых происходили заскоки. Еще вернее: не «в которых», а «в которые». Не иначе, как я заскочил в такой загиб.
           Но мне сдается, что надо мной подшутил некто сильный — и, по моему разумению, отчаянно глупый. В противном случае, откуда бы у меня взялись средства, позволившие мне слиться с толпой? Он пожалел меня? Он забавлялся мною?
           В чем я уверен точно, так это в том, что я спал; я заснул в своем доме, не зная беды и опрометчиво видя в нем крепость, а пробудился на лавочке — оторопевший, голодный и брошенный. Передо мной по бульвару расхаживали... короче говоря, мне стоило больших усилий не выдать себя и не закричать. Судя по их равнодушным физиономиям, я ничем не отличался от прохожих. Я был одет, как они, но в карманах моих было пусто, и — что говорить попусту, я сразу осознал грозившие мне голод и грустное прозябание. Это было совсем не похоже на похождения какого-нибудь художественного героя, который прочесывает незнакомую местность, заглядываясь на шпили и башенки; он бродит, глазея по сторонам, он пленяется витражами, огибает ратушу, цокает на собор, умиленно рассматривает сверкающих голубей. Он выписывает бесконечные восьмерки, огибая пруды, он подмигивает лебедям и бросает монетку в фонтан. Последнюю. Бросает, прохаживается, зевает и просыпается лишь с первым прикосновением желудочного сверла. Тогда до него доходит, что живому существу нужно жрать. И фабула начинает разворачиваться. Он нищ. Я не стал дожидаться сверлящего чувства. И без него было ясно, что мне придется как-то обеспечивать свое существование — при том условии, конечно, что я не сумею найти дорогу обратно.
           Но что я умел? Какие ремесла, таланты, способности ценились в здешних краях?
           К тому же, моя маскировка, хотя и была, на мой взгляд, совершенной, все-таки оставалась камуфляжем, и любой, к кому бы мне вздумалось обратиться за советом или помощью, мог присмотреться и распознать во мне монстра. Что я монстр, я знал доподлинно — достаточно было взглянуть на первую попавшуюся киноафишу. Да, именно таким я и был, как там нарисовано: дикое, зверское чудовище, жадное до крови трясущихся обывателей.
           Не стану скрывать, что я и вправду хотел их крови. Я обозлился на всю эту публику, к которой не имел и не хотел иметь ни малейшего отношения. Мне, невзирая на мое неопределенное, но отчаянное положение, доставляло подлое удовольствие знать, что я, посетитель миров, явившийся из глубины липких, обжорством навеянных сновидений, могу сорвать с себя маску и кинуться рвать и крошить. Но мочь — не значит сделать.
           Я слез с лавочки, где сидят, и заковылял к лавочке, где — едят? приобретают питание? в этом мне предстояло разобраться. Я пока не знал, что там сделаю. Сначала надо убедиться, надо разобраться и осмотреться. Будет день, но будет ли пища? Если пища все-таки будет, мне останется изыскать способ ее заполучить.
           Внутри, возле самого входа, я замедлил шаг, привлеченный большим стеклянным ящиком. Он был полон игрушек, которые, в свою очередь, полнились ужасом, так как над ними парили хищные клешни. Клешни гудели, подыскивая жертву. Разноцветные уродцы молча ждали, когда те кого-нибудь выберут: иные лежали ничком, зарываясь в сатиновые штанишки и платьица своих соплеменников; другие бросали вызов небу, точнее — клещам, ибо другого неба не знали; они, бесконечно тряпошные, лежали навзничь, раскинув простроченные конечности и широко распахнув глаза. Ящик облепила стайка молодняка. Детвора толкалась; она пищала и тявкала, исступленно тыча в кнопку и орудуя сказочным рычагом, набалдашник которого поистерся от частого употребления.
           Я понял, что не пропаду. Подойдя ближе, я осторожно заглянул внутрь и прищурился. Клешни чуть слышно лязгнули, захватывая фигурку. Через секунду они, как и следовало ждать, выпустили добычу, и маленький игрок пришел в неописуемое бешенство. Он пнул автомат и с силой толкнул рычаг, как будто рассчитывал пробить им прозрачную стену, которая стояла между ним и счастьем.
           — Дайте-ка мне, — прошептал я, беря двух мальцов аккуратно и бережно, за темечко каждого; я взял их, будто приобнимая, но вместо этого деликатно развел и завладел рычагом.
           Дома я слыл чемпионом по доставанию игрушек из разных жуликоватых автоматов — все эти устройства были нечисты на клешни. Я даже сумел сколотить небольшое состояние, продавая вытащенное, и теперь не видел, почему бы не смог повторить это дело в среде нового обитания.
           — А вы умеете? — осведомились из-под моего локтя.
           Я улыбнулся.
           —Я был когда-то странной игрушкой деревянной, — пробормотал я сквозь зубы — сквозь настоящие, родные зубы, а не те, что красовались поверх них для всеобщего обозрения.
           Меня не расслышали, а если даже расслышали, то не поняли.
           Между тем я знал, сколько времени удерживать кнопку, не считая всякого-разного «петушиного слова».
           —Ну-ка брось монетку, — попросил я у малыша, который вертелся и сопел, прилепившись к магическому ларцу. — У меня нет мелочи.
           Я говорил небрежным, развязным тоном.
           Внизу зашептали: моя просьба попирала каноны и нормы. Но вот они как-то договорились, и машина вздохнула. Автомат замигал дешевыми лампочками и тоже, как и я только что, начал что-то цедить, какую-то полупьяную песенку. Предполагалось, что она должна возбуждать азарт, однако ничего не возбуждала, потому что была похожа на бред опустившегося инвалида.
           —Сейчас уронит, — дышали под локтем.
           — Не каркай, малютка, — пропел я, искусно ведя к приемнику цветастый трофей. — За дело взялся везун. За штурвалом — фартовый парень.
           Как ни странно, мы понимали друг друга. Мне оставалось только порадоваться заботливости моего ночного переносчика, который избавил меня от губительного языкового барьера.
           Игрушка — страшный, аляповато разукрашенный карлик — упала в подставленную ладонь.
           — Получай, — я передал карлика добродетельному мальцу, учредителю моего начального капитала.
           —А мне? А мне достаньте! — посыпались просьбы.
           —Гоните мелочь, — я нетерпеливо притопнул ногой.
           Через час я собрал толпу.
           Это не входило в мои планы.
           Директор магазина, сошедший с небес посмотреть на фартового парня, готов был распустить меня на нитки. Я, к тому времени уже до дна опустошивший автомат, поспешил задобрить этого несчастного и предложил взять у меня игрушки назад за полцены. Видя, что в противном случае он останется вообще ни с чем, директор согласился, и так я разжился деньгами.
           Вид местной пищи поверг меня в уныние. Я с трудом представлял, как буду есть эти продукты.
           Хорошо, что я ничего не попробовал, потому что в лавке торговали, как выяснилось, вовсе не пищей. Это был магазин «Малыш» для новобрачных, в нем продавали, помимо всяческих заменителей и натуральных протезов, свадебный концентрат.
           Я уже собрался купить большой пакет, и это мое действие непременно привело бы меня к разоблачению, но тут в торговый зал въехал свадебный поезд. Я инстинктивно взглянул на невесту и почувствовал тошноту. Мне ужасно захотелось домой.
           Молодожены, не теряя времени, купили большую эмалированную кастрюлю, алхимический пакет — тот самый, с рассыпчатым гомункулом, который я присмотрел и едва не купил, сито и резиновые перчатки.
           Свидетели, родители, гости и администрация магазина столпились вокруг новобрачных, желая поучаствовать в их молодом деле. Солидный здоровяк — отец невесты, судя по замашкам — отозвал директора в угол и начал препираться, поминая какие-то скидки.
           Жених надорвал зубами пакет. Невеста присела, держа над кастрюлей сито. Жених высыпал концентрат, и сито дрогнуло, просеивая в кастрюлю красноватый песок. Жена трясла сито, а муж следил за посторонними вкраплениями и, как только видел инородное тело, вытаскивал и отправлял в рот, чтобы попробовать на зуб; вместе с примесью туда попадали крошки песка. Когда кастрюля заполнилась концентратом, невеста отложила сито и натянула перчатки. Свидетели поднесли бутыли с водой, нагнули и опростали в эмбриональную кучу, похожую на марсианский песок. Невеста принялась месить концентрат, как фарш или тесто. Она старалась вовсю, раствор светлел, и что-то сгущалось в глубинах мясной воды, потом со дна протянулись глиняные ручки и стали хватать маму за локти.
           Потом, когда в кастрюле загромыхал, пытаясь выбраться, уже готовый младенец, к нему присмотрелись, и вдруг разразился страшный скандал. Из ругани и бессвязных воплей я понял, что малыш получился дефектным — что-то у него не то заросло, не то не прорезалось. Призвали директора; тот, все еще продолжая держать под мышками мои честно заработанные призы и оттого неестественно скованный, попытался свалить вину на молодожена и утверждал, будто сам видел, как тот жрал строительный материал; я попятился к выходу.
           Меня дернули за одежду, я оглянулся и увидел недавнего шкета, ссудившего мне монет.
           — Меня тоже не сразу сделали, у мамочки болели пальцы, — признался малец. Наверно, он заметил тупое выражение на моем лице, которое, впрочем, объяснялось не подлинными чувствами, но полной индифферентностью маски. — Она заразила меня микробами, и месила все больше левой рукой.
           Тут я обратил внимание на то, что он и впрямь какой-то скособоченный-приплюснутый, будто желудь, на который невзначай наступили.
           — Держи должок, — я полез за деньгами, лихорадочно думая, как бы его надуть.
           — Не надо, — мотнул головой тот. — Они не настоящие.
           — Как это — не настоящие? — я уставился на монеты, которые получил от директора.
           — Это же сон, — сказал парнишка. — Вы мне снитесь. Я так мечтал вытянуть игрушку! Вот мне и приснилось, как их вытаскивают, но только не я, к сожалению.
           Я начал догадываться, в чем дело.
           —А ты не можешь проснуться?
           —Зачем же мне просыпаться? Мне попадет. Я и так непослушный. Меня, как обычно, связали перед сном... залепили рот...
           В нетерпении я стал пританцовывать.
           —Пойдем к тебе, птенчик, — я украдкой оглянулся, чтобы убедиться в том, что нас никто не слышит и не видит. Свадебный поезд распался; вокруг кастрюли образовалось кольцо, и все визжали; я с облегчением понял, что им не до нас. — Пойдем, ты покажешь мне, где ты спишь. Пойдем в постельку, я сниму пластырь, я развяжу тебя.
           Судя по глазкам, оловянным и послушным, паршивец действительно спал. Его движения приобрели сомнамбулическую окраску — мои, вероятно, тоже.
           — У папули есть ножик, — сообщил он ни к селу, ни к городу. — Огромный, с желобком и зазубринами.
           Я подталкивал его к выходу. Опозоренный автомат, потерявший всю свою балаганную притягательность, казался значительно меньше, чем был.
           Мы вышли; город плыл, кренились башни, прогибалась лента шоссе. Хлопали петухастые флаги, солнце смотрелось в луну. Мальчик повел меня через улицу, и мы остановились перед богатым зданием, каких я не знал прежде — ну, еще бы, сказал я себе, ведь я не дома, но скоро отправлюсь домой. Мы начали подниматься; мой провожатый поминутно оглядывался, а я тяжело ступал, бренча директорским серебром.
           Секундой позже — я как-то не запомнил ни дверей, ни как мы вошли — мне предложили стул, и я сел, собираясь с мыслями. Оголец нырнул под одеяло. Я пошарил глазами по полу, там валялись обрывки бумаг и веревочные хвосты. На стене, в специально сшитом чехольчике, висели портновские ножницы. Стены и половицы были в разноцветных пятнах; треть комнаты занимал добрый комод.
           — Вы кто, дядя? — парнишка, наконец, догадался задать очень важный вопрос.
           Я поежился под оболочкой, почавкал естественным ртом.
           — Сейчас ты узнаешь. Тебе нравятся страшные сны?
           — Не очень, — он сел в постели. — Ты — страшный сон?
           — Не без того, — я распахнул дверцы комода и шагнул внутрь. — Кошмары прячутся в шкафах, не правда ли?
           Малый кивнул, прижимая к груди призового карлика.
           Я присел на корточки, взялся за дверцы и сомкнул их перед собой.
           — Смотри внимательно, — предупредил я специальным замогильным голосом. Какие-то тряпки мешали мне сидеть, пришлось их сдернуть.
           — Я уже боюсь.
           — Правильно делаешь. Я — монстр!
           С этими словами я распахнул дверцы и вывалился обратно в комнату.
           Мой гостеприимный хозяин нерешительно засмеялся:
           —Какой же вы монстр! Вы самый обычный... Вы просто дурачитесь!
           — И как же, по-твоему, выглядят монстры? — осведомился я с непритворным участием.
           Тот пожал плечами.
           — Как в кино. Такой... заросший... С ручищами... В татуировках. Волосы собраны в хвост, и на голове платок такой, злодейский.
           — Бандана? — подсказал я.
           — Да, она, — закивал малец.
           — Мне не нужна бандана, — улыбнулся я, встал во весь рост и взялся за горло. Я нащупал молнию и потянул ее вниз, камуфляж разъехался, и я выпростал правую ногу.
           Игрушка выпала из лапок, мерзкий детеныш вжался в подушку.
           — Правда же, не нужна? — я сделал еще один шаг. Теперь я уже полностью избавился от костюма. Мне очень мешали шоры — такая штуковина у здешних на глазах. Долой шоры! Прочь шоры!
           Я сорвал их и бросил в угол. Мой кругозор значительно расширился.
           Поганец соскочил с кровати и, отчаянно визжа, бросился к двери.
           —Папа! Баба! — орал он. — Бегите сюда! Скорее бегите сюда!
           Я упер руки в боки, захохотал. Тот дергал дверь, его чешуйчатый хвост бился об пол.
           — Мама! — разевала пасть эта каракатица. — На помощь! Здесь человек! Настоящий человек!...
           Темная щель под дверью вспыхнула светом. Родители, шлепая лапами и колотя хвостами, спешили на помощь. Вокруг все шипело. И я, подхваченный волною страха, понесся домой. Я летел, из меня сыпались монеты; они улетали в пропасть и прыгали, достигнув дна, разменным эхом.
           Довольный собой, я готовился к пробуждению. Мне удалось напугать их достаточно, чтобы оплатить себе обратный билет.
           — Оклемался, — раздалось над ухом. — Доброе утро!
           Говорили язвительно.
           — Ну, что твои оффшоры? — продолжил голос, из которого вдруг улетучилось всякое, даже притворное, дружелюбие. — Вспомнил, урод? Оффшоры! Напишешь, или повторить?
           Я был прикован наручниками к батарее. У меня был залеплен рот. Я мычал.
           — Не скажешь! И не говори. Все равно они накрылись, твои оффшоры. Где остальное, придурок?
           Говоривший сунул палец под платок и почесал немытый лоб.
           Я замотал головой.
           Ботинок остановился на пальцах моей левой, свободной руки.
           — Где ты держишь бабки, лапа?
           Они достали клещи. Эти клещи мне что-то напомнили. Очень большие, под главный приз. Я скосил глаза: рядом стояла большая кастрюля для супа, на полу лежал нож, чуть дальше — древние ножницы. Они обещали отрезать мне голову и сварить студень.
           Денег у меня давно не было, но в это никто не верил. Комод разорили, пол заляпали красным. Моим, я вспомнил.
           Я закрыл глаза, надеясь властью реальных событий перенестись обратно, к разбушевавшимся родителям мальчика.
           Вам никогда не случалось проснуться от соринки, которая попала в глаз во сне? Не с каждым бывает. Редкое везение. Что за вздор я несу! Мелкий, пустячный вздор! Ибо наши... тут я перешел на более или менее высокопарный слог, потому что приблизился к сферам, где уместны торжественность и вычурность стиля; все жалкое, что я смог вообразить; все, что я мог представить.