Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  22  
от 22.12.2002        до 22.03.2003

 

 

 

 Артур Вилье

ПИСЬМА БЕЗ АДРЕСА

 

 

  • Chinatown

  • Двойной перевод

  • Письма без адреса

  • "Острова. Пустота. Огонь..."

  • "Стеклянный шар. Ты спрятала глаза куда-то внутрь..."

  • "Тебя, убившую меня..."

  •  

     

     

    Chinatown

    Японский бог младую китаянку
    вбивает в хруст бамбуковой циновки.
    Не отрывая глаз ты смотришь мимо
    сплетенных тел. Так за окном проходит
    не мир другой, но женщина с подносом
    еще недавно свежей рыбы. Голос
    торговца чем-то пряным раздается.
    Бежит малыш. Усатый полицейский
    мнет пятки о неловкого воришку.
    Повсюду запах миндаля и масла.

    Такой вот, вашу мать, кинематограф.

     

     

     

    Двойной перевод

    Необязательно помнить, как звали тебя, меня;
    тебе достаточно блузки и мне — ремня,
    чтоб увидеть в трельяже (то есть, подать слепцу),
    что безымянность нам в самый раз, к лицу,
    как в итоге всему живому, с лица земли
    стираемому беззвучным всех клеток "пли".
    У вещей есть пределы. Особенно — их длина,
    неспособность сдвинуться с места...

    It's irrelevant now to remember your name or mine.
    For your blouse or my waistband will do just find
    to confirm in a trifoliate mirror's splits
    that anonymity truly becomes us, fits,
    as it does in the end all that's alive, that dwells
    on this earth...
    Things have their limits - that is their length
    or immobility...
    что ж. неуместно помнить твое имя.
    равно мое. для твоей блузки или
    ремня на спинке стула анонимность
    отыщет подвержденье в зеркалах.
    настанет. станет нами. ровно так,
    как делает на свете и со всеми.
    у вещи же, напротив, есть предел.
    длина и форма. т.е. неподвижность.

     

     

     

    Письма без адреса

    Город не кружится тонкий. Снег за окном не ждет.
    Красный торшер не светит. Не колыбель скрипит.
    Хочешь, на долгий вечер я подарю тебе
    Слабость в руках и сердце, нежность и тишину.

    Ставни тогда не ветер станет качать, а мы.
    Воля твоя оставить, воля твоя прогнать.
    Чуда не совершится — если луна красна,
    Это, быть может, слезы или мои глаза.

    Хочешь не хочешь, тает пепел в тугом ковре.
    Губы не встретят губы. Не закричит малыш.
    Сну достается время, мне же — твоя печаль.
    Не променять на воздух, не превратить в слова.

    Долго словам над морем перебираться от
    Не моего безумья да не к твоей судьбе.
    Пусть бы еще не счастье, хоть бы и не сейчас...
    Верно, не полагалось. Может быть, в прошлый раз.

     

     

     

    * * *

    Острова. Пустота. Огонь
    Раздувает не свет, но ветер.
    И распахнутая ладонь
    По щеке как с размаху плетью.

    Если хочешь пойдем на юг.
    Если хочешь покинем Землю.
    Мой последний несчастный друг,
    Ты ни болен, ни глух, ни нем ли.

    Форма вещи. Ударный слог.
    Безобразье глухих согласных.
    Свежевыкрашенный порог.
    Полусумрак гардин атласных.

    Время года. Январь. Февраль.
    Чехарда бессловесной вьюги.
    Так забытый печальный враль
    Отмечает конец Кали-юги.

     

     

     

    * * *

    Стеклянный шар. Ты спрятала глаза куда-то внутрь.
    Форточка сметает бумаги со стола.
    Почти весна. Медлительная мышь пересекает комнату.
    Простуда хотя бы тем похожа на судьбу,
    что ждешь уже не помощи, но чуда.
    В хрустальной упаковке анальгин
    Созвучен неначавшейся ангине
    И руки тяжелеют. Так что ныне
    Возможна лишь молитва. Тишина
    Естественней звучит чем имя Бога
    И я молчу, и в лоб втираю жар.

     

     

     

    * * *

    Тебя, убившую меня
    Из экономии пространства,
    Я все же помню. Дни не мчатся,
    Но мечутся, как чужестранцы,
    Не различая цвета дня.
    В снегу, во льду чтоб не сказать,
    В родимом призрачном ненастье,
    Я вспоминаю имя Настя,
    Мария, Ольга. Злые снасти
    Уже готовы, и коса занесена.
    В дырявом горле слова крошатся
    В хриплый крик, реализуя
    Свойство боли быть не с тобой.
    Слепой старик в заиндевевшем
    Переулке торгует телом. Иногда,
    Мы с ним болтаем, но недолго.
    Он знает назначенье сна,
    Но дня не видит. Я, напротив,
    Отяжелевшие глаза закрыть
    Боюсь. Заходит в гости
    Лесная черная сова.
    Мы молча с ней играем в кости
    И молимся. Потом весна.
    И ты, убившая меня, вдруг
    Проступаешь из-за края
    Чужого мира и в трамвае
    рассветном громыхаешь вдаль.