Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  23  
от 22.03.2003        до 22.06.2003

 

 

 

             Алексей Смирнов

          М А Л Ь Б О М

 

 

            И с т о р и я   п я т а я

            ЧОКИН  ХАЗАРД

 

Choking Hazard — "опасность подавиться" или        
"опасность проглатывания": предупредительная        
надпись, которой сопровождаются комплекты        
игрушек для маленьких детей.        

 


           Томик сложился, выбив "пуфф" импотента — ни пыли, ни звучности.
           И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто — здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.
           Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным "пуффом". Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.
           — Крошка! — визгливо закричал Граган. — Поди ко мне.
           И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.
           — Ягодка, — крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле. — Что это такое? Что ты мне дала?
           Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.
           — Что ты мне всучила? — Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана. — Тебе это нравится?
           — М-м, — Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.
           Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.
           — Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца? — спросил он, недоверчиво моргая.
           Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.
           — Ужасно! — Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным. — Уж-жасно! — повторил Граган, качая плюшевой головой. — У него плачут на похоронах! У него — неслыханное дело — со-жа-ле-ют! ! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!
           Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился:
           — Не заговаривай мне зубы! — предупредил он Крошку, хотя она не проронила ни слова. — Мне душно в твоем обществе, я задыхаюсь. Ты покупаешься на дешевый эпатаж, ты накачиваешься модой, словно этим твоим проклятым коктейлем. Ты пресытилась, тебя тянет на мертвечину.
           Крошка отставила стакан и навалилась всем телом:
           — Ты глупый, ты зажатый, — продышала она. — Тебе же понравилось, признайся!
           Грагана передернуло. Он выбрался из-под Ягодки и начал взволнованно прохаживаться по спальне. Супруга покровительственно улыбалась из кресла, всем видом показывая, что ей давным-давно известна подоплека этого фальшивого, постыдного театра.
           Граган знал об этом и разозлился всерьез.
           — Прекрати так улыбаться! — потребовал он. — В твоей улыбочке есть что-то мерзкое, сексуальное.
           — Почему же сексуальное должно быть мерзким? — притворно удивилась та, уже давно находившая удовлетворение от общества лакеев второго звена.
           — Потому что в данном особом случае твоя блудливая гримаса вызвана прочтением редкой гадости... мерзости! Нечистоты, гнусная дрянь, гноище! ...
           Граган в сердцах ударил себя кулаком, промахнулся мимо ладони и содрал перстнем полосочку кожи. Крошка перестала улыбаться. Перезрелые вишни в сахаре, на которые были похожи ее зрачки, превратились в колючие ежики замороженного фруктового сока.
           — Я тебе опротивела?
           Тон ее голоса был под стать глазам, ледяной.
           — Нет, — через силу выдавил Граган и тяжело вздохнул, старательно подбирая слова в свое оправдание. — Просто. Мне. Тошно. Когда я думаю. Что кто-то способен жалеть мертвецов. Что кто-то может не хотеть с ними расстаться. Обливаться слезами. Потерять аппетит и сон. Ведь если продолжить, то он, этот больной и несчастный выродок, этот извращенец, должен испытывать удовольствие от их соседства. Дешевый, повторяю, эпатаж, грубый и надуманный парадокс для пресыщенных, декадентствующих матрон.
           Граган, хотевший мира, на деле взвинтил себя до предела и уже не заботился о последствиях своих выражений. Крошка привстала, но он осадил ее властным жестом:
           — Сиди! — и Граган заспешил, желая закончить мысль. — У нашего автора извращенное мироощущение. Он целенаправленно уничтожает утопию сразу же, как только ее создает. Похороны на третий день после смерти — это банальная утопия. Но слезы и даже — о, гнусность! — специально нанятые плакальщицы — какой болезненной фантазией нужно обладать, чтобы вообразить себе такой род деятельности? — так вот, вся эта свора причитающих, приглашенных спецов пускается в горестный рев. Откуда он вытащил этих древнегреческих хоэфориков, что якобы совершали ритуальные возлияния на мерзких могилах? И утопали в слезах? Я уверен, что выдумал. Это уже даже не антиутопия, это грезы нелюдя. Автор, видимо, считает себя демиургом, который черпает удовольствие в возможности изгадить собственное совершенное творение — намекая, конечно, на склонности подлинного Создателя. Но в том-то и пакость, что подлинному Создателю такие помыслы чужды, это клевета, и автор умышленно передергивает, приписывая ему собственную патологию...
           На сей раз возбуждение Грагана казалось искренним, и по такому редкому случаю в кресле смягчились, прощая обидные речи. Крошка-Ягодка не осталась в долгу и проявила столь же искренний интерес:
           — Я знаю, почему ты так горячишься, — заметила она вкрадчивым голосом, вся подбираясь. — Он задел в тебе тайные струны. Тебе самому хочется побывать в роли плакальщика. Может быть, тебе даже хочется, чтобы тебя самого, когда ты умрешь, оплакали.
           Граган прикрыл рот ладонью, как бы сдерживая рвоту. Качая головой, словно в приступе негодующей немоты, он схватил стакан с недовыпитым коктейлем и выбросил из него соломинку.
           — Мало ли темного в человеке? — спросил он риторически, с пафосом. — Я знаю, что немало. И напрасно ты считаешь меня ханжей. Даже если — если, повторяю — все это правда, то к чему тащить на свет вещи, которые давно похоронила сама природа, поскольку они противны самой жизни?
           Он поднял стакан.
           В стакане отразились зеркала, хрусталь, а с ними — все, что было в супружеской спальне: смягченная мебель, узорчатые полочки, полированные столики с фруктами в вазах, светильники, фарфоровые безделушки, ковры и два холста со сценой охоты и видом Небесного Града; отражения, отскочив от многих поверхностей, столкнулись и пересеклись в тысяче невидимых глазу точек, наполняя столь же скрытым содержанием каждый кубический дюйм пространства.
           И тут же вся эта растиражированная вселенная скатилась в бесшумный хаос. И мир закувыркался, меняя местами охоту и Град; где пели ангелы, теперь уже впивались клыки, а груши и персики, слипаясь в пестрый конгломерат, взлетели к лепным украшениям под потолок, обернувшийся ворсом напольного ковра. Стакан перевернулся и выпал, так как пальцы Грагана нашли себе более важный, не терпящий небрежения объект: его собственное горло. Глаза же Грагана выкатились из орбит, а лицо сделалось фиолетово-закатным. Он кашлял и кашлял, но ломтик лимона надежно перекрывал ему трахею, и Граган умер через две минуты, но не от удушья — у него лопнул сосуд в мозгу.

 

 

* * * * *       

 


           — Я попрошу тишины, — Секретарь адресовал эту просьбу прежде всего юной Сибилле Граган, которая без устали ерзала на пуфике и шумно сосала большой палец. — Это рутинная процедура (Сибилла не поняла), вы знаете, но я обязан зачитать вам стандартный текст — как, скажем, полицейские, простите за неуместное сравнение, зачитывают права своим задержанным. Не сочтите за намек. Мы дышим одним воздухом.
           Госпожа Граган глубоко вздохнула и опустила руку в карман жакета. Она нашарила там нечто и, убедившись в присутствии этого предмета, послушно потупила глаза. Лицо ее, еще недавней Ягодки-Крошки, налилось красным соком. Ей было стыдно, она волновалась, но полнилась решимостью.
           Секретарь тоже вздохнул, потянулся и взял со стола принесенную им толстую черную книгу с золотым тиснением. Госпожа Граган успела прочесть ее название: "Мальбом".
           — Итак! — Секретарь нацепил очки, распахнул книгу на заложенном месте и начал читать. Все листы в книги были ламинированные. — В соответствии с параграфом третьим Ритуального Уложения, гласящим о Натурализации, а также физической и психологической Ассимиляции События и последствий Распада, утвержденным специальным указом от двадцать седьмого-двенадцатого...м-м, ладно, пропустим...и скрепленным подписью советника первого ранга Ферта, равно направленным на изживание бремени распада и должное восприятие теневых аспектов бытия, а также оздоровление психических резервов и ресурсов во имя эффективного решения глобальных государственных задач...так, пропустим, но только молчок! ...членам семьи почившего в бозе или лицам, их заменяющим, предписывается Первое: задействовать почившего во всех аспектах совместного проживания, существовавших на момент События. Второе: обеспечивать соблюдение санитарных и гигиенических норм при выполнении Первого. Третье: выдерживать предписанный режим на протяжении шести месяцев с момента События. Четвертое: беспрепятственно предоставлять органам надзора возможность контролировать выполнение Первого, Второго и Третьего. Пятое: лица, замеченные в несоблюдении Первого, Второго, Третьего и Четвертого, несут административную и уголовную ответственность в установленном законом порядке.
           Пятое Секретарь отбарабанил в ускоренном темпе, всем видом выказывая смущение и неудовольствие, вызванные обязанностью прочитывать такие неприятные вещи.
           — А где будет папа? — громко и со слезами на глазах осведомилась Сибилла Граган.
           — С нами, дорогая, — отозвалась мать. — Ну-ка, покажи мне глазки. Мне показалось, или сейчас действительно что-то произойдет?
           Сибилла испуганно заморгала.
           — Детское блаженное неведение, — сочувственно заметил Секретарь, отложил книгу и раскрыл уже папку, но очень похожую на книгу, и с тем же названием. У госпожи Граган дернулась щека. — С сегодняшнего дня она начнет взрослеть, — Секретарь вынул ручку, поставил галочку и подсказал, где расписаться.
           — Господин Секретарь, можно мне попросить вас пройти со мной на одну минуту, — госпожа Граган встала. — Сибилла, сиди здесь и ни к чему не прикасайся. Прошу вас, пройдемте в гостиную.
           Секретарь чуть нахмурился и нехотя отложил ручку.
           — Сударыня, мне прежде хотелось бы...
           — Это займет ровно минуту, — она подхватила его под колючий рукав и потянула за дверь. — Буквально на пару слов...
           Стоило им выйти, как Сибилла соскочила с пуфика и приложила ухо к замочной скважине. До нее донеслись обрывки яростного диалога:
           — Господин Секретарь! ... я знаю, что бывают исключения...
           — Сударыня...
           — Пять! Не шесть месяцев, а пять...
           — Сударыня, как вы можете просить меня...
           — Возьмите, это вам... мы одни...здесь немного, но...
           — Тягчайшее должностное преступление...
           — Говорю вам, никто... Здесь нет ушей. Сошлитесь на детскую поправку...
           — Но в вашем случае... возраст...
           — Берите же, не стойте! ...
           — Пусть так, но я...
           — Пять, господин Секретарь!
           — Хорошо, но мне нужно связаться...такие вопросы...коллегиально...
           — Понимаю...вот еще...этого достаточно?
           — Повторяю, мне следует связаться с... Комитет решает... право ускорить... Но статус может выдать...
           — Мы постараемся! Я обработаю его щелоком... Я лично состригу лишнее... Зубы... Подскажите — их что? Они сами, или мне...
           — Обождите, сударыня.
           Сибилла отпрыгнула от двери, вернулась на пуфик и только-только сунула палец в рот, как вышел взволнованный, разгоряченный Секретарь. Он быстро прошел к телефонному аппарату, изготовленному в виде морской раковины, нащелкал номер и приложился ухом к раковине поменьше — слушал шум моря, лишь одному ему ведомого, совсем как Сибилла только что слушала у двери, но только таясь не наружно, а как бы вбираясь в себя.
           Вскоре набормотавшийся Секретарь вздохнул, пригладил волосы и молча показал вошедшей госпоже Граган растопыренную пятерню: пять. Пять, а не шесть.
           Та возвела глаза к лепному украшению и вскинула полные руки, благодаря все то, что почитала выше себя, а Секретарь суетливо переложил пачку из брючного кармана в сюртучный тайный внутренний и застегнулся на все пуговицы.

 

 

* * * * *       

 


           — Мама, а все-таки — что стало с папой? — спросила Сибилла, когда Секретарь покинул их дом.
           Госпожа Граган задумалась.
           — К некоторым людям, — сказала она после паузы, — приходит злобный демон по имени Чокин Хазард. Как правило, он выбирает себе в жертву самых добрых, самых достойных людей. Как твой папа. И превращает их...
           Она запнулась.
           — В чудовищ? — обмирая, подсказала Сибилла, готовая верить всему, ибо мир ее рушился.
           — Не совсем, — госпожа Граган налила себе ликеру. — Он превращает их в мертвецов, которые с каждым днем становятся все неприятнее. И все расстраиваются, поэтому закон...
           — Что это такое — закон? — перебила ее Сибилла.
           — Порядок. Порядок велит нам пережить наше горе и превратить его в праздник. Ты помнишь, как воду превращали в вино, и все веселились? Потому что, дорогая моя, жизнь всегда торжествует и жизнь всегда побеждает. Она всегда права...
           Говоря это, госпожа Граган вдруг раздосадовалась на себя за недавнюю книгу. Покойный Граган представился ей образчиком здравомыслия и добродетели. Она позвонила в колокольчик. Вошла служанка — бледная, с перекошенным лицом.
           — Стол накрыт? — строго осведомилась у нее госпожа Граган.
           Та быстро, с перепуганной угодливостью закивала и сделала впопыхах реверанс, которого с нее никто не спрашивал.
           — Пойдем, дорогая, — госпожа Граган стиснула плечо Сибиллы. — Время обедать. Я очень надеюсь, что за столом ты будешь держать себя в руках.
           Они миновали гостиную, пересекли коридор. Госпожа Граган выпустила плечо и обеими руками налегла на дверные створки, распахивая их внутрь обеденной залы.

 

 

* * * * *       

 


           Граган сидел за столом.
           Он был одет к обеду.
           На нем была просторная рубаха навыпуск, поверх которой неподвижно дыбилась накрахмаленная салфетка; ниже были воскресные брюки, поверх которых постелили вафельное полотенце — свинство Грагана за столом было общеизвестно, хотя в иных отношениях он слыл человеком утонченным. Впрочем, полотенце и брюки домысливались, скрытые скатертью. В правую руку Грагана был вложен нож, в левую — трезубая вилка. Он восседал с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом. Граган выглядел так, будто только что отжал языком некий редкий деликатес и замер, прислушиваясь к ощущению. Могло показаться, что он раскусил жабу.
           Сибилла попятилась.
           — Мама, он будет сидеть с нами? — прошептала она.
           — Конечно, — через силу улыбнулась госпожа Граган. — Это же папа. Ступай на свое место и не забудь повязать салфетку.
           Та не шевельнулась.
           — Я не хочу есть.
           — Иди на свое место! — госпожа Граган взвизгнула так, что Сибилла подпрыгнула и боком, сама того не сознавая, подскочила к столу. — Сядь! Ты же видишь — я сажусь и вообще веду себя, как обычно. Возьми ложку и начинай есть.
           — А молитву теперь не надо?
           — О Боже, — вдова прикрыла лицо ладонью. — Разумеется, надо.
           Они сидели друг против дружки; обе сложили руки лодочкой и пригнулись, закрыв глаза и бормоча скороговоркой благодарственные слова. Граган возвышался во главе стола и царственным видом — вопреки холодной неподвижности и утрате всяческих связей с жизнью — каким-то колдовским образом приближал к ним Того, кому они возносили хвалу. Точнее, не возносили, а словно высыпали ее изо ртов в подставленные тарелки.
           В залу вступили слуги; управляющий склонился к госпоже Граган и шепотом осведомился, "когда ему унести господина".
           — Подите вон! — та ударила ладонью по скатерти. — Когда мы закончим, вас позовут. Обслужите его.
           Управляющий поклонился и щелкнул пальцами. Его подручные мгновенно наполнили тарелку Грагана.
           — Его будут кормить с ложечки? — жалобным голосом спросила Сибилла.
           — Ему дадут одну, понарошку. Как будто он ест.
           — А почему у него горло зашито?
           Госпожа Граган метнула взгляд на шов, выступавший над салфеткой.
           — Потому что пришлось вынимать... то, что туда положил Чокин Хазард.
           — Лимон?
           — Да, лимон.
           — Значит, лимоны есть нельзя?
           — Почему же нельзя?
           — Но их ведь приносит Чокин Хазард.
           Госпожа Граган мучительно улыбнулась:
           — Не говори глупостей. Он может принести все, что угодно. Что же теперь — голодать?
           Сибилла погрузила ложку в суп, быстро посмотрела на безмолвного Грагана, зажмурилась и проглотила бульон. Управляющий, по мере возможности отводя глаза, вставил другую ложку в полуоткрытый рот господина и осторожно вывалил содержимое внутрь.
           — Гущу кладите, — предупредила вдова. — Жидкое выльется.
           Управляющий отважился:
           — Госпожа, прошу простить меня, но я слышал краем уха, что...
           — Пять! — отрезала госпожа Граган.
           Ей следовало осадить зарвавшегося лакея, но в то же время она гордилась своей предприимчивостью и считала, что очень ловко взяла в оборот Секретаря. Она заплатила всего ничего, и ей скостили целый месяц — максимальный дозволенный срок.
           Изо рта Грагана вытекла струйка.
           — Оботрите ему губы! — приказала госпожа Граган.
           Лакей взял салфетку двумя пальцами и промокнул хозяину рот.
           — Сибилла, ешь! — внимание вдовы вновь переключилось на Сибиллу. — Все должно быть съедено до донышка. Потом ты пойдешь гулять с отцом.
           Сибилла, хорошо знавшая, чем чреват материнский гнев, принялась хлебать остывающий суп.
           — Как — гулять? — спросила она чуть погодя.
           Госпожа Граган чинно намазывала на хлеб паштет.
           — Очень просто. Побудешь с ним во дворе. Займешься своими играми, а он посидит в шезлонге. На солнышке, — она с усилием сглотнула подступивший ком.
           Сибилла снова перестала есть и опустила голову.
           — Мама, мне противно, — прошептала она.
           Та, против ожидания, не рассердилась.
           — Так и должно быть, доча. Мы просто закаляемся, как моржи... в ледяных водах смерти. Ты понимаешь меня?
           Сибилла ответила отрицательно.
           — Мы жалеем не душу, а тело, — госпожа Граган сочла возможным популярно изложить дух и букву Ритуального Уложения. — Мы горюем не о том, о чем надо, мы печалимся о тленном, потому что главного не увидишь глазами. — Тон ее невольно стал торжественным. — И это отравляет нам жизнь, мы болеем, раскисаем и не справляемся со своими обязанностями. Ведь папе сейчас хорошо. Где он, по-твоему?
           — На небе, — быстро ответила Сибилла.
           — Правильно, на небе. И ему хорошо, он принят Богом. Так о чем же нам горевать? А мы скорбим. Поэтому государство издает специальные законы, чтобы выучить нас... выучить нас... не расстраиваться. Это как прививка от горя. Тебе ведь делали прививку?
           — Это больно, — поежилась Сибилла.
           — Зато на всю жизнь. Чувствительно, конечно, — согласилась госпожа Граган, — но больно большей частью от страха. А так, если разобраться, будто комарик ужалил.

 

 

* * * * *       

 


           Грагана вынесли на солнцепек и усадили в шезлонг, снабдив юбилейной тростью и понурой панамой капустного вида. Слуги со всей подобающей случаю осторожностью спросили, не лучше ли будет поместить господина в тень, но госпожа Граган категорически настояла на яркой песчаной проплешине. Те только перемигнулись, так как им было ясно, что в намерения госпожи входит скорейшее разложение тела, которое позволит сгладить недостачу сроком в купленный месяц.
           Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его душу.
           — Потребует щелока — да ради Бога, у меня все наготове, — похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. — И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.
           — Мигом кости-то попрут, — заметила на это кухарка.
           — Известное дело, — кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. — Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.
           ... Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше — за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.
           Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.
           — Чокин Хазард, — позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. — Чокин Хазард, ты там?
           Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.
           — Мама! — закричала Сибилла.
           — Что тебе? — отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. — Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?
           — Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.
           — Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.
           Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.
           Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало — что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.
           Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.

 

 

* * * * *       

 


           — Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?
           — Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, — отвечал Секретарь.
           Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному — на счастье, весьма просторному — супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну — жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.
           В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.
           Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.
           Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.
           "Поцелуй на ночь, — содрогнулась она. — От этого меня никто не освобождал".
           Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.
           "Поцелую", — решилась она.
           Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.
           Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.

 

 

* * * * *       

 


           Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу — являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.
           За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.
           — Видишь ли, — говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. — Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая "филия" оказывается гораздо хуже "фобии"... ты понимаешь, что это такое?
           Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь — до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.
           — Мы выбьем эту нездоровую скорбь, — доверительно сообщал Секретарь и облизывал ложку. — Пяти месяцев вполне достаточно для искоренения любого неудобоваримого чувства к трупу. Это проверено.
           — Мир катится в пропасть, — вещал он в другой раз, бросая странные взгляды на притихшую, осунувшуюся госпожу Граган.
           Сибилла ловила эти взгляды и загадывала, чтобы тот выпил того же коктейля, что выпало выпить папе, и сел на его место, а папа — на место Секретаря. На худой конец, он мог бы выпить тоника с аконитом.
           Секретарь, в свою очередь, ощущавший неодобрение Сибиллы и наталкивавшийся на очевидное равнодушие госпожи Граган, начинал говорить быстрее:
           — Я приметил в вашей спальне модный роман. Моя бы воля — я высек бы автора публично, при большом стечении зрителей.
           Госпожа Граган, памятуя, что модный роман явился косвенной причиной ее нынешних мучений, внутренне соглашалась с Секретарем, но внешне оставалась безучастной: ей был противен этот въедливый выжига-соглядатай.
           Секретарь, не найдя ножа, взял его у Грагана и стал нарезывать мясо.
           — Не за горами времена, — произнес он с надрывом, — когда смерть под влиянием таких вот, с позволения сказать, художественных опусов, станет радостным переживанием — запретным, конечно, и оттого еще более притягательным. Помните? "Все, что гибелью грозит, для сердца...м-м...смертного таит неизъяснимое блаженство". Вы это уже проходили в школе? — обратился Секретарь к Сибилле.
           Та пожала плечами: не помню.
           — Да, — не унимался секретарь. — Изобретут специальные замедленные препараты с гибельным и насладительным действием. Наподобие наркотиков, но с верным летальным исходом. За их покупку и продажу виновные будут подвергаться уголовному преследованию. Потом вообще... — Он лихорадочно ослабил узел галстука. — Смерти начнут искать везде, как запредельного удовольствия. От людей будут прятать ножи и веревки... Станут искать маразма, который — та же смерть, то же автоматическое удовольствие...
           — Пожалуйста, прекратите, — не выдержала и взмолилась госпожа Граган. — Меня сейчас вырвет. Сибилла, иди к себе в детскую... поцелуй господину Секретарю руку... теперь мне... теперь папе... иди.

 

 

* * * * *       

 


           Прошло четыре месяца. Грагана уже не носили, его возили по полу из комнаты в комнату, из залы в залу, и он, как слизняк, оставлял за собой мокрый след — полосу, предотвратить которую не удавалось даже одеванием Грагана в двойные брюки, которые все равно мгновенно промокали.
           Он начал вздыхать, словно раздавленный гриб-пыхтун; из него то и дело вырывались тошнотворные клубы невидимого газа. Его приволакивали в спешке, с пришепетывающей руганью, а Секретарь, который с опереточной неожиданностью объявлялся в дверях, запрещал растворять окна и подтирать за усопшим. Пятясь, он распахивал за собой дверь за дверью, открывая дорогу к месту очередного граганова бдения, будь то рабочий кабинет, столовая, спальня, совмещенный санузел, где Грагана купали в пенистом шампуне зеленоватого, под стать купальщику, цвета.
           — С нелегким паром! — так Секретарь приветствовал Грагана, закутанного в банное полотенце. И Граган мог ответить ему лишь отпечатком собственного тела на махровом полотнище, своеобразным негативом — если, конечно, содержимое шершавого валика могло иметь хоть какую-то связь с позитивом.
           Эта связь была под вопросом — во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.
           Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.
           Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца — на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа — губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.
           Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.
           — Темный сделался, дьявол, — жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. — Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке — тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.
           — Хоть бы скорей закопали, — вторила ей товарка.
           — Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.
           Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.

 

 

* * * * *       

 


           Сибилла не меньше взрослых ждала похорон, назначенных на первую пятницу ближайшего уже месяца. Ей был куплен особый подарок, приличествующий событию: новая кукла Николь; у Сибиллы уже была Николь в гостях, Николь в школе, она же — на пляже, с друзьями, в горах, в процедурном кабинете, в танцевальном училище возле шеста. И госпожа Граган, в пику фантазиям романиста больше не сомневавшаяся в праздничной окраске ритуала, присмотрела, а за неделю до торжества и приобрела для Сибиллы кукольный набор, где было все, чтобы пышно и торжественно похоронить Николь, вплоть до игрушечного блокнота с отрывными приглашениями — уменьшенными копиями тех, что стопкой лежали в ящике осиротевшего письменного стола, монументального наследия Грагана.
           Набор припрятали до наступления торжеств, и Сибилла безуспешно обшаривала шкафы и комоды, надеясь хотя бы одним глазком взглянуть на коробку, которая, как она уже знала из рекламного проспекта, была окрашена в сверкающие черно-белые цвета и расписана золочеными буквами.
           За день до похорон в доме наконец-то распахнули все окна и двери, а госпожа Граган, к великому изумлению прислуги, самостоятельно вымыла полы в столовой и спальне, как и положено по народному обычаю. Правда, занимаясь этим, вдова говорила себе, что моет их по делу, а не по глупой суеверной прихоти, описанной в изуверском романе.
           Потом все дружно, с покровительственного одобрения Секретаря, расколотили зеркала, отражавшие без малого полугодовой кошмар.
           Секретарь, нарядившийся в парадный мундир, торжественно показывал гербовый лист, запечатанный сургучом: разрешительное постановление Комитета, члены которого освидетельствовали тошное месиво, некогда бывшее Граганом, и санкционировали погребение.
           Сибилла носилась по комнатам; ее смех звенел из всех углов сразу, ее мяч гулко хлопал. Повсюду струился теплый свет, неотделимый от жизни, и жизнь — невидимая, но более реальная, чем всякий осязаемый предмет — входила в дом, попирая мерзость.
           Управляющий, разодетый в лиловое с красным и натянувший по случаю белые перчатки, оседлал гроб и приколачивал крышку, держа во рту сразу двенадцать гвоздей. Чокин Хазард, посрамленный, незримо скучал за его плечом, прохаживался, томно скрипел половицами, но ждал напрасно. Седок извлек из цепких губ последний гвоздь и единым ударом загнал его в самое сердце смерти, точно осиновый кол. По дому прокатилось тупое эхо, и Чокин Хазард отступил в положенный ему сумрак.
           Госпожа Граган, не удовольствовавшись разосланными приглашениями, взялась обзванивать своих будущих гостей.
           — Мы уже все проветрили! — кричала она в трубку, расцветая на глазах. — В полдень! Ровно в полдень!
           И вот этот день наступил, и в небо взвились шары, и попугай с канарейкой были выпущены на волю из клеток; в дом заносили свежие зеркала, столы ломились от закусок и напитков.
           На кладбище потянулась вереница автомобилей, украшенных лентами, а гроб с ненавистным Граганом волокли на веревке — соблюдая, впрочем, известную осторожность и не давая ему разбиться о камни.
           Его столкнули в яму ногами, и плюнули вслед, и бросили сверху личные вещи покойного: очки, мундштук, беззащитные шлепанцы, перстень с капелькой запекшейся крови, венчальную свечку и обручальное кольцо.
           Раскрасневшийся от выпитого за упокой Секретарь притопнул холмик и объявил заплетающимся языком, что дело закрыто.
           А из распахнутых дверей иноземных машин полилась одинаковая песня, безнадежная и буйная, как бесконечная водка из бесконечной бутылки. Был шашлык на траве, были дикие крики, и пляс, и пьяная драка.
           Дома Сибилла завладела-таки кукольным набором: его вручили ей с шутками и гримасами; она была очарована множеством мелких деталей. Производители учли все мыслимые мелочи, предусмотрев даже внутреннюю отделку изящного гробика, ворон, заводных могильщиков с лопатами, могильные крестики, которые полагалось втыкать в аккуратные холмики, похожие на зеленые спинки. Еще там были: маленькая часовня, катафалк, миниатюрные веночки с пожеланиями провалиться поглубже, сторожка смотрителя и даже музыкальная печь для версии с кремированием.
           — Смотри, осторожнее с этим! — предупредила Сибиллу подвыпившая госпожа Граган. — Ты видишь, что здесь написано? Чокин Хазард! Ни в коем случае не бери ничего в рот. Эти мелкие детали очень коварны — крестики, например, ими легко подавиться.