Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  23  
от 22.03.2003        до 22.06.2003

 

 

 

 Кот Аллерген

МАРТОВСКАЯ ТАХИКАРДИЯ

 

 

  • Под балконом

  • "Хвост влево, хвост вправо — побег..."

  • "Пушистые кошки живут в богатом районе..."

  • "Как хвост — трубой, так пряное веселье..."

  • "Кошачьей жизни ты не бойся, Мурка..."

  • "Успейте перед выездом на дачу..."

  • Кот в сапогах

  • "За хавчик и секс работал семь лет..."

  • Вне стаи

  • "Рыжей осени печальные глаза..."

  • "Есть у кота период сволочизма..."

  • "Софиты глаз твоих, о, слава, дорогая..."

  • "Чеширский кот, умирая..."

  • ПроКискуитет

  • Не бойся

  •  

     

     

     

     

    Под балконом

    Крадется ситуация к вороне,
    которой Бог послал. Послал и я
    три стона страсти томной черной донне,
    что смотрит вниз, усами шевеля.
    Балкон увит плющом и виноградом,
    перебродившим в темное вино.
    О, донна, обладающая взглядом,
    которым обладать уже грешно.
    Крадется кровь к упругости прекрасной.
    Готовность к действию, прыжку, любви и смерти.
    Располосуй своей циничной краской
    ковер моей пшеничной рыжей шерсти!

     

     

     

    * * *

    Хвост влево, хвост вправо — побег
    от этого внятного мира.
    Замри-отомри. Не стирай солнце с век,
    вымажься грязью и мирром.

    Хвост влево, хвост вправо. Маятник дней
    мерен, нормален, ужасен.
    Жмурься на солнце. Не думай о ней.
    Лучше о том, как ужраться.

    Движение — это битва за жизнь.
    Презрение к смерти-суке.
    Хвост влево, хвост вправо —
    стежками зашить
    дыры в разорванных сутках.

     

     

     

    * * *

    Пушистые кошки живут в богатом районе.
    А лучшие кошки живут на весеннем пляже.
    Пушистой — я почитаю с надрывом Вийона,
    а с лучшей — мы у нагретого моря ляжем.

    Сотней кошачьих глаз за нами следят отели.
    Миллионами глаз с неба — кошачьи души.
    Нам хорошо на этой песчанной постели.
    Возьми мое сердце и съешь мою порцию "суши".

    Рыжая кошка — огонь, пепелище. Шрамы
    картой дорог на теле твоем, морячка.
    В этом я, мальчик, вижу источник шарма.
    А для поэта в этом — хмельная качка.

    Мы отряхнемся, может быть, чуть брезгливо.
    И разбежимся, может быть, чуть поспешно.
    Серые волны тушат огни Тель-Авива.
    Звездная пыль оседает на город грешный.

     

     

     

    * * *

    Как хвост — трубой, так пряное веселье
    направлено сегодня к небесам!
    Течет глинтвейн по моим усам
    и проясняет интеллект и зренье.

    Натоплена лачуга хорошо.
    Разгорячилась у камина кошка —
    входящая в комплект веселья крошка,
    с такой же милой, крошечной душой.

    Вокруг звенят бокалы и стихи
    в заманчивой предстадии разврата.
    Нет ни одной отравленной блохи.
    Нет ни глупцов, ни трусов, ни кастратов.

    Нет у котов друзей. Но есть союз
    пера и когтя, славы и удачи.
    Когда взамен гуманитарных муз
    есть музы страсти, бешенства и плача.

    И, отрывая шкуру от костей,
    шерсть на загривке рьяно рвется к звездам.
    И песни самых лучших из гостей,
    сгущая краски, вытесняют воздух!

     

     

     

    * * *

    Кошачьей жизни ты не бойся, Мурка,
    что наша жизнь — не то игра, не то
    пустая и потрепанная шкурка
    того, кто раньше был Крутым Котом.
    Нет больше ни Великого Кота,
    ни чести следовать его простым законам.
    Все можно, Мурка, в мире заоконном —
    иди сюда, смотри как жизнь проста.
    На нашей мусорке даю тебе приют.
    А на соседней — даст приют Василий.
    Чтоб жить и чувствовать без боли и усилий
    все что-нибудь кому-нибудь дают.
    Наедине с пустой глазницей неба
    не бойся оставаться. Слепота —
    проблема тех, кто хочет вместо хлеба
    вкушать сияние Великого Кота.
    А тем, кто верит слуху и чутью,
    кто убивает без слезы и страсти,
    лишь для еды, кто презирает счастье —
    тем ощущать уверенность свою.

     

     

     

    * * *

    Успейте перед выездом на дачу
    заполнить холодильник рыбой в тесте.
    И протопите комнату пожарче,
    и занавески кружевней повесьте —
    на них, на пенных, чистых и воздушных
    мы будем отрабатывать качание,
    мы будем возбуждать хмельные души
    безумным ритмом счастья и печали!
    Мы будем, будем, будем! И молва
    потом с ужимками, с оглядками, зашепчет,
    что поздней ночью чья-то голова
    мяукала и пожирала печень
    заблудшей мыши... Что в густой ночи
    лакала сволочь свет парной, фонарный.
    А ты о мебель когти наточи
    и кровью сделай маникюр шикарный.
    И тормоза, визжа на виражах,
    нас не удержат от свободы действий —
    коты не опасаются последствий,
    а кошки приспособлены рожать.

     

     

     

    Кот в сапогах

    Котом в сапогах я бродил закоулками Франции,
    перья со шляпы купались в пролитом бордо.
    На каждой второй захолустной и чистенькой станции
    я ждал тебя, ждал тебя, ждал, Франсуаза Годо.

    Шпагу свою я сломал о какую-то стойку,
    остаток клинка сохранил — он и мертвый мне верен.
    Отцовский бальзам я у ведьмы сменял на настойку
    и жду Франсуазу — любовное зелье проверить.

    Обшарил я множество замков, отелей, борделей.
    Я за кулисами нормы в потемках брожу.
    Под рыбьим свеченьем луны я читаю Бодлера
    и песню тяну, и тяну потихоньку анжу.

    Меня утешает... слегка утешает бесстрашие
    с которым другие бродяги живут в никуда.
    Я жду Франсуазу Годо. Это то настоящее,
    которого нет да и быть не должно у кота.

    Плащом мушкетерским укрыл я больную скотину,
    поскольку смотрела мне в душу глазами Годо.
    Сижу я под деревом, кажется это осина.
    Стихи в голове, а в кармане — эфес и кондом.

     

     

     

    * * *

    За хавчик и секс работал семь лет,
    еще семь лет — за любовь.
    На мне десантный красный берет,
    чтоб враг не заметил кровь.

    За потной спиной — шатер и очаг,
    а впереди — враги.
    Война, как сокол, смотрит с плеча,
    как ворон — сужает круги.

    Камней иудейских привычен жар,
    подошвы, копыта, мазут.
    Я виноват, что прогнал Агарь?
    На это есть божий суд.

    Рахель, посылая меня на смерть,
    шептала: "Любить... всегда...",
    а Лея кричала: "Уедь! Уедь!
    В Москву! В Нью-Йорк! В Амстердам!"

    Закрою глаза. В небесном песке,
    верхом на козе больной
    Мальвина летит. Невский проспект.
    Малый, Таганка, Большой...

     

     

     

    Вне стаи

    А разве не бываешь ты скотом?
    Вот и бывай, а я пойду на ловлю
    всего, что ловится. Прикинувшись котом,
    умей убить и насладиться кровью,
    хотя бы на словах. А на когтях
    сражайся с миром, что погряз в покое
    и подлости. Учи своих котят
    не поддаваться общей паранойе.
    Пошли, мой брат, на крышу, выпьем и
    закусим черным хлебом небосвода.
    Я лишь тогда смогу пойти на "вы",
    когда того потребует природа.
    А жить стебаясь — требует ума,
    иронии, холодного расчета.
    Ты слушаешь? Ты плачешь? Оба-на.
    Ты непривычен к роли звездочета.

     

     

     

    * * *

    Рыжей осени печальные глаза.
    Умирающая кошка, улыбайся,
    с неба смотрит твой любимый Барсик,
    двери отворяя в небеса.
    Чуть шевелит шерсть твою дыхание.
    Паутинкой лапы сплетены.
    Теплота уходит. Подыхание —
    это то, в чем смертные равны.

     

     

     

    * * *

    Есть у кота период сволочизма.
    А у кого такого не бывает?
    Быть сволочью среди постмодернизма.
    Конторы пишут, а собака лает.

    Есть у кота период подыхания.
    А у кого такого не бывает?
    Быть изгнанным. Свобода и таскание.
    Свобода выбора.
    Назло — невыбирание.

    Есть у кота период остракизма.
    Принадлежать не дому, а свободе.
    Мой предок в сапогах — больших и кирзовых
    топтал свободу при любой погоде.

    Я не люблю периода любви,
    поскольку он сменяется расплатой.
    Но март зовет. Жалей ее, зови,
    потом носи ей курицу в палату.

     

     

     

    * * *

    Софиты глаз твоих, о, слава, дорогая,
    меня пронзили вдоль и поперек.
    Я просветлен и зол. Купоны состригая,
    не я сижу котом у этих бритых ног.

    Мой путь лежит туда, где гордая свобода
    зажарит мне шашлык из дичи и хамья.
    Я не один такой. Нас — целая порода.
    Все, как один — бойцы. А рыжий — только я.

     

     

     

    * * *

    Чеширский кот, умирая,
    мне прошептал: "Чииииз".
    И тут же воронья стая
    обсыпала наш карниз,
    как герпес — весь город болен —
    простужен и воспален.
    И лечит он алкоголем
    похмелье былых времен.
    Вознесся Чеширский тезка,
    катается в дегте ночи,
    улыбкой сырной и плоской
    светится и молчит.
    А я ухмыляюсь криво
    с земли в небеса смотря,
    и звезды падают мимо,
    все мимо, мимо меня,
    не ранят. Чужая шкура,
    чужие и слог, и звук.
    Подруга моя, как дура,
    берет колбасу из рук.

     

     

     

    ПроКискуитет

    Любая пушистая кошка,
    я жду тебя вечером в парке.
    Я буду сидеть на дрожке —
    спокойный, пушистый, немаркий.

    Узнаешь меня легко ты —
    бравада в усах мушкетерских,
    швет шерсти, как цвет терракоты
    и голос — властный, шоферский.

    Любая, пушистая, ну же,
    смело иди навстречу.
    Я именно тот, кто нужен
    тебе в этот тусклый вечер!

    Зачем тебе знать детали?
    Девять кэгэ. Три года.
    Хвост длинный. Умен. Морален.
    К сексу и творчеству годен.

    Еще я поэт и критик.
    Но это, поверь, не нужно
    для встречи с горячим и прытким,
    не скованным должностью мужа.

    Любая, ты любишь песни?
    Как странно. Кто мог представить?
    Я думал, ты ищещь пестик,
    чтоб в ступке толочь печали.

     

     

     

    Не бойся

    Я пропил дорогую корону.
    Я свой трон разместил под мостом.
    И упала на землю ворона
    обгоревшим осенним листом.

    Я смотрю на течение Темзы,
    полной непотопляемых звезд.
    Я сегодня усталый и трезвый.
    Я сегодня доступен и прост.

    Вся вселенная узким мосточком
    протянулась над умным котом.
    Я себя ощущаю лишь точкой,
    завершающей текст. А потом...