Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  23  
от 22.03.2003        до 22.06.2003

 

 

 

 Евгений Никитин

ТЕНИ НАВИСАЮТ

 

 

  • Тема

  • О дворниках и пчелах (для schwarz)

  • Точки и тени

  • Вечер накануне джаза

  • Наяву

  • Путы и путь

  • Поза и падение

  • Армантьер

  • Явь

  • Сермяжная правда

  •  

     

     

    Тема

    Вот тишина.
    Вот топот ног и вот
    раздался грай толпы и канул снова.
    Вот сцена — деревянный эшафот,
    вот палачи беззвучия былого,
    их инструменты — скрипки да альты,
    да прочая таинственная утварь.
    Вот дирижер, а вот сидишь и ты,
    дрожащий, бледный автор нотной сутры,
    что на пюпитрах. Но придет конец
    и этой пытке: мановеньем свыше
    твой звук, как перепуганный птенец,
    прерывисто забьется и задышит.

    Мы навидались
    этаких птенцов:
    он повзрослеет — эгоцентрик, хищник;
    сумеет, словно ловкий птицелов,
    поймать в силки оркестр своих творцов
    и перевоплотить былой мальчишник
    из воробьев, ворон, сорок, скворцов
    в единый проводник идей в Эдем,
    как медиум, не властный над структурой.
    Но вот, мой друг, дилемма из дилемм:
    представим, звук на время станет нем
    и тишина — чистейшая из тем —
    возникнет в промежутках партитуры,
    коснется холодком больного лба,
    пытаясь загустеть, заполнить щели...

    Отсутствие клише не есть клише ли?
    Беспочвенна неслышная мольба.

     

     

     

    О дворниках и пчелах (для schwarz)

    Я притащу тебе в кармане пчел -
    Приправу, устаревшую порядком:
    Ноябрь нас давно до дыр прочел,
    Но дышит в строчках мир тепличных пчел
    Сентиментальным солнечным придатком.

    Твоя щепотка лета — в снег и лед
    Прохожих заражает солнцепеком.
    Меж тем ты вновь пускаешься в полет
    С охапкой звонких строф — про ломкий лед,
    Пленительных бездонной подоплекой.

    Ты неподдельна. Мне, к примеру, туч
    Не передать ни чуточку похоже.
    Поделки суть проделки — вот мой ключ...
    Чу! дворники посыпались из туч
    На головы задумчивым прохожим.

     

     

     

    Точки и тени

    Однажды в детстве
    ты встречал рассвет
    с друзьями. Стал рассвет с тех пор неярок?
    Ты не ослеп —
    лишь не нашел ответ,
    он скрыт в контексте промелькнувших лет:
    костёр потух, но восковой огарок

    на письменном столе, перо, портрет
    любимой, ненаписанный сюжет —
    все это — путь. Пробелов и помарок

    не избежать. Не прячься в кабинет,
    не закрывай лица, не бойся боли
    (поскольку это — истина, не боле,
    а значит — ментор и авторитет).
    Друзья стары. Морщины и мозоли...

    Они тебя забыли, ты их — нет?
    Но прошлое — просроченный билет.
    Не становись простым столпом из соли.

    Спрячь пузырёк, верёвку. Спрячь стилет.
    Не рви бумаг и не губи дискет.
    Игра не стоит свеч. Нет шутки площе.
    Пусть ветер силуэт свечной полощет:
    на лицах тени оставляют след.

    Ты не вслепую поползёшь на ощупь
    – смерть будет тем пронзительней, чем проще —
    ты полетишь, как мотылёк, на свет.

     

     

     

    Вечер накануне джаза

    В этот вечер мой друг,
    старый, пьяненький
    и невеселый,
    как всегда обсуждал
    злую участь
    свою и жены,
    и сходило мне с рук,
    что я прятался
    за невесомым, только в паузах вдруг
    возникавшим щитом
    тишины.

    Друг читал мне стихи,
    запивая слезами и водкой.
    Он заметно взбодрился,
    высмеивая Интернет...
    Я отмалчивался,
    бормотал "может быть" или "вот как",
    а на деле обдумывал
    явственный твой
    интер "нет".

    Но раздался звонок.
    Близость чуда встряхнула
    и легкой,
    даже нежной
    пощечиной явь возвратилась.
    Вдохнул
    полной грудью,
    почувствовав твой
    неосознанный локоть,
    и схватился
    за трубку — соломинку,
    словно тонул.

     

     

     

    Наяву

    Будет все наяву. Точно-точно.
    Повторится внезапный урок,
    Напророченный сердцем и строчкой.
    Строчка — пуля. А сердце — курок.

    Встреча выйдет глубокой и краткой:
    В разношерстном кругу Немезид
    По присущей сновидцам повадке
    Мне тебя распознать предстоит.

    Как испуганный лаской звереныш,
    Вздрогнет сердце. И строчкой пальнет.
    Я кому-то приснился всего-лишь.
    Этот кто-то проснется вот-вот.

     

     

     

    Путы и путь

    Желтушный и тускнеющий ночник
    На пыльный лик томов наложит вето.
    Зашелестят страницы старых книг,
    Обрушатся листвой с обложек-веток.

    Я буду подбирать их неспроста,
    Путь воссоздать пытаясь по крупицам,
    Контекст движенья соскрести с листа
    И снять с креста творца и очевидца.

    Как хочется глотнуть еще чуть-чуть
    Бессмертных строк! Ни пыл, ни жажда силы
    Не перевоплотят пустых причуд:
    Мои стихи с годами станут пылью.

    Жизнь бьет ключом, а я не вовлечен
    В ее неудержимое биенье...
    Одна лишь ты — заботливым врачом.
    Я напишу тебе стихотворенье

    О том, что мы отбрасываем тень,
    Что света сноп не утаить в конверте,
    Мир не внести в бумажный бюллетень
    И нет причин так печься о бессмертьи.

     

     

     

    Поза и падение

    Закрой тетрадь и глянь в окно.
    Вот клён.
    Он нем и наг. Но перенёс морозы.
    Здесь — не снобизм бесчувственных колонн:
    он жив и дышит.
    Это — выше позы.

    Ты ощути
    шершавую кору
    неопытной
    ледышкою-ладошкой.
    Но прикоснись ко мне
    и я умру.
    Испуганно. Без слов. Не понарошку.

    Я не вернусь
    по утренней росе:
    когда-нибудь,
    тряхнув нажитым зобом,
    вдруг постигаешь — стали слишком все
    высокомерны
    и высоколобы.

    Падение. Полёт. Земля. Аминь...
    На донышке души —
    кладбище истин.
    Так
    упорхнет
    тетрадный лист в камин,
    а в лужу —
    золотой кленовый листик.

     

     

     

    Армантьер

    Я отстегну
    шпагу и плащ,
    поцелую твоё клеймо.
    Мы будем черпать из мраморных чаш
    тягучий липовый мед.
    Падёт горизонт багровой каймой
    за город из сотен сот.
    Мот —
    напоследок не жаль растрат —
    я вверх разряжу мушкет,
    и небо обрушит стеклянный град
    на ворох черных дискет.
    На них лишь слезливая злая пыль,
    что я тебе посвятил.
    На них только пепел глухих рифм
    и старой гитары гриф.

     

     

     

    Явь

    В ладошку по весне вогнали клин
    и не какой-нибудь, а журавлиный.
    Теперь ты тяготенья властелин,
    ты воспаришь над плоскостью долины.

    Ладья — твоя свободная ладонь,
    листочек на поверхности озерной,
    где тает на закате небосклон
    и прячутся мерцающие зерна.

    Что звездный бисер для слепых котят?
    Сосок неистощим; тепло и сухо.
    Ты — тонкой перепонкою распят,
    струною пробудившегося слуха.

    Есть шепот ненавязчивых ветвей,
    заледенелых стекол звон хрустальный...
    А лучик тем слышнее, чем светлей.
    А слово — тем светлей, чем досвидальней

     

     

     

    Сермяжная правда

    На улице весна. Ты ей верна.
    Еще вина? Вина тебя не точит.
    Какое отношение война имеет к нам? Отвечу. Буду точен
    и лаконичен. Лак твоих когтей, по сути, — нефть. Судьба твоих детей,
    детей твоих детей и тэ дэ очень зависит от текущих новостей,
    от обнаружившихся червоточин миропорядка,
    где всего черствее тот, кто наименее порочен.
    А мы с тобой сидим в тени ветвей и рассуждаем о тени ветвей,
    потягиваем красное вино, не замечая КАК вино красно;
    мне чудится, становится оно и нашей крови голубой красней,
    мне страшно, веришь?
    Но еще страшней,
    что тени нависают, все длинней, что это — характерно для теней.