Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  24  
от 22.09.2003        до 22.12.2003

 

 

 

 Вадим Пугач

АЗ, БУКИ, ВЯЗЫ

 

 

  • "...Вновь я пошутил..."

  • "Не Богом, но хирургом Баллюзеком..."
  • "Я засыпал и просыпался..."
  • "Я думал о сытном обеде..."
  • Анаприлин
  • Дом престарелых
  • "Все жестче и безоговорочней..."
  • "В мой некошерный дом пришел раввин..."
  • "Вот и я завел себе обычай..."
  •  

     

     

     

    * * *

    ...Вновь я пошутил, —

    Когда я так начну стихотворенье
    И смеха не услышу ниоткуда;

    Когда, встречая забастовкой кризис,
    Оркестр моих карманных музыкантов
    Ни шелеста, ни звона не издаст,
    А звон в ушах и шелест мертвых листьев
    Мне ни о чем не будут говорить;

    Когда мои глухие заклинанья
    На Музу не подействуют ничуть,
    Но, брови изумленные подняв,
    Она скривит презрительные губы;

    Когда поднимут бунт ученички,
    И я без удивленья обнаружу:
    Легко бы подавил, но не хочу;

    Когда я не увижу в дочерях
    Хотя бы призрачного отраженья,
    И то, что называется семьей,
    По семечку рассеется в пространствах;

    Когда друзья не то что отвернутся,
    Но позвонят и скажут: мы с тобою, —
    Зато изящно отвернется та,
    Которая всего необходимей,

    Тогда, Господь, не посылай мне смерти,
    А вышли ангела вперед себя.
    Мы встретимся с ним ночью, у реки.
    Я, может быть, себе сломаю ногу
    Иль вывихну бедро, осознавая
    Классическую истину строки:
    Еще далеко мне до патриарха...

     

     

     

    * * *

    Не Богом, но хирургом Баллюзеком
    Я излечен и жить определен.
    Сорокалетним лысым человеком,
    Казалось мне, он был уже с пелен.

    С глубокими смешливыми глазами,
    С какой-то синеватой сединой, —
    И только так, как будто и с годами
    Принять не может внешности иной.

    За переборкой умирала дева, —
    Бескровная, но губы как коралл, —
    Итак, она лежала справа. Слева
    Синюшный мальчик тоже умирал.

    Я наотрез отказывался сгинуть,
    Вцеплялся в жизнь, впивался, как пчела,
    Пока она меня пыталась скинуть,
    Смахнуть, стряхнуть, как крошки со стола.

    Я не хотел ни смешиваться с дерном,
    Ни подпирать условный пьедестал
    И, полежав под скальпелем проворным,
    Пусть не бессмертным, но бессрочным стал.

    И, уличенный в некрасивых шашнях
    С единственной, кому не изменю,
    Я предал всех. Я предал их, тогдашних,
    Я всех их предал слову, как огню.

    И если мы обуглены по краю,
    То изнутри, из глубины листа,
    Я говорю, горю и не сгораю
    Неопалимей всякого куста.

     

     

     

    * * *

    Я засыпал и просыпался,
    Стонал и снова засыпал,
    Как будто снегом просыпался,
    Квадрат асфальта засыпал.

    Во сне над папертью дурдома
    Кидались в бой колокола.
    И жизнь была как бы ведома,
    Как будто вообще была.

    Я на вихрастую пружину
    Напарывался ребром,
    Проглатывал не рюмку джину,
    А лишь валосердин и бром

    И снова в воздухе звенящем
    Ложился на асфальт мертво:
    Чего мы только не обрящем,
    Когда не ищем ничего.

    Я спал. В соседнем помещенье,
    Отчаясь разогнать тоску,
    Садилась дочка на колени
    К очередному чудаку.

    И им обоим не мешая,
    К сомлевшей парочке впритык,
    В упор смотрела дочь меньшая
    Непроходимый боевик.

    Квадрат двора. Дурдом овала.
    Переключаемый канал.
    Пел попугай. Жена сновала.
    Я просыпался и стонал.

    Как будто на углу событий
    Стоим, и не уйти с угла
    В сон, из которого не выйти,
    И в жизнь, которая была.

     

     

     

    * * *

    Я думал о сытном обеде,
    И это нормально, раз тут
    Аз вырос. А буки и веди,
    Как буки и вязы, растут.

    Я думал о мясе, надоях,
    О том, как румян пирожок.
    А эти деревья — никто их
    Давно не сажал и не жег.

    Похрипывал старый кассетник,
    Но я на него не роптал.
    И Гете, как тайный советник,
    Мне на ухо вдруг нашептал:

         Не пылит дорога,
         Не дрожат листы.
         Сколько же у бога
         Вот таких, как ты?

         Гнусен, как ехидна,
         И цена — пятак.

         Все равно не стыдно,
         Даже если так.

    И я, не смущенный приплясом
    Советника, вышел в эфир,
    Где меж овощами и мясом
    Текут молоко и кефир,

    Где в пику восточным стандартам
    С каким-то нездешним азартом —
    Как хочешь его постигай —
    Над розой изныл попугай;

    Где выперло буки и вязы
    В надзвездный простор мировой
    И мятая роза из вазы
    Своей помавает главой.

     

     

     

    Анаприлин

    И так отрадно, что в аптеке
    Есть кисленький пирамидон.

    Ходасевич

    Комична смерть анаприлина
    Под деревянным языком,
    Как будто оба набрели на
    Дверь с опечатанным замком.

    Пока один, деревенея,
    Пересмаковывает стресс,
    Другой повел себя умнее:
    Порассосался и исчез.

    А там, за дверью, непочатый —
    Ты знаешь — край, и там огни.
    И как ее ни опечатай,
    Каким амбарным ни замкни, —

    Но если на больничной койке
    Я как бы заново рожден,
    То вовсе не к трактирной стойке,
    А к этой двери пригвожден.

    И как не прибегай к науке,
    Какой анаприлин ни жри,
    Я слышу запахи и звуки
    И вижу отблески зари.

    Все кажется, что там, за дверью,
    Среди неведомых долин,
    Помогут моему неверью
    Наука и анаприлин.

     

     

     

    Дом престарелых

    Здесь потусторонние лица,
    И нам не понять их "байот"
    *.
    Одна иностранная птица
    Об этом на кровле поет.

    У каждого койка и пайка
    В обещанном южном краю.
    Начнется сейчас угадайка —
    Узнай-ка меж этих свою.

    Узнай-ка. Узнаешь? И если
    Узнаешь, закусишь губу.
    Кого подкатили на кресле? —
    Что? — бабушку или судьбу?

    Что это — на автопилоте
    Живущий всему вопреки
    Комочек забывшейся плоти,
    Тире посредине строки?

    Что это — обмылок, огарок,
    Осадок, обугливший дно?
    От черных твоих санитарок
    В глазах горячо и темно.

    Но я позабуду о черных,
    Скользящих, как тень по листу.
    Увидев в зрачках твоих — зернах,
    Проросших насквозь слепоту,

    Еще в полумраке, тумане,
    В болтанке воды и земли
    Единственное пониманье,
    К которому оба пришли.

     

     

     

    * * *

    Р. Клубкову

    Все жестче и безоговорочней
    Диктует гнилое нутро
    Подкладывать пальцы под поручни,
    Не жить по законам метро;

    Однажды с глазами навыкате
    В вагоне по-волчьи завыть,
    Потом ненароком на выходе
    Портфель с динамитом забыть.

    А, собственно, что в ней законного —
    В подземной железной петле,
    Где пеший сошел бы за конного,
    Когда бы сидел на метле;

    Где кажется небо овчинкою,
    Где поезд, туннели сверля,
    Позвякивает чертовщинкою,
    Проталкиваемой в сверх-я?

    Толкай, истолковывай, вытолки —
    Вот бестолочь туч наверху;
    И небо не стоило б выделки,
    Когда бы не гром по стиху;

    Когда бы не то, что мы выразим,
    Чтоб перло — таи не таи,
    Чтоб город, как женщина с вырезом,
    Проветривал храмы свои.

     

     

     

    * * *

    В мой некошерный дом пришел раввин.
    Он прибивал мезузу, ел орехи,
    Как будто этим искупал один
    Все наши преступленья и огрехи.

    Он водку пил; смеялся так светло,
    Он так по-детски не скрывал оскала;
    Из глаз его, прозрачных, как стекло,
    Такою безмятежностью плескало;

    Он так неколебимо знал закон,
    Он так был чист, как только что из колбы,
    И если б я таким же был, как он,
    То на версту к стихам не подошел бы.

     

     

     

    * * *

    Вот и я завел себе обычай,
    Отметав полжизни бисер свинкам,
    По утрам не чувствовать различий
    Между сильным тремором и свингом.

    Все-то я кажусь себе джазменом
    И, готовя кофе в одиночку,
    Я горжусь уменьем неизменным
    Жить вокруг, не попадая в точку.

    Аккуратно проливаю воду,
    Просыпаю сахар полусонно,
    Снова принимая за свободу
    Радостный привет от Паркинсона.

     

     

    _____________________________________________________________

    * "Байот" — проблемы (иврит).