Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  30  
от 22.03.2005        до 22.06.2005

 

 

 

             Дмитрий Л.

          ПОСТАВЩИК ЭПИГРАФОВ

 

 

  • поставщик эпиграфов
  • "Поэт гниет с языка..."
  • Тень
  • abnormal
  • сочинение про малую родину
  • весеннее
  • бродилки
  • игра в фанты
  • старое зимнее чуть книжное
  • "низкое небо — горе клаустрофоба..."
  • Кухня. Справа от входа. Утро
  • Фамилион
  • Дирижабли
  •  

     

     

     

     

    поставщик эпиграфов

    в стране где правят поэты
    я занимал бы должность поставщика эпиграфов
    гулял бы тростью поигрывал
    носил канотье и кеды

    молодым поэтам было бы завидно
    а я б все смеялся шутил над ними
    цитаткой язвил из Базарова
    мол двадцати рифмоплетов полезнее один химик

    о какие б я поставлял эпиграфы...
    в приемной моей очередь — и все с номерками
    и каждый час у меня часпиковый
    и важные люди мне б намекали

    что в стране где правят поэты
    которые будто боги вещают с неба
    должность поставщика эпиграфов пусть не заметна
    зато на удивление востребована

    и следовательно полезна очень
    и можно ли им важным людям пройти без очереди

     

     

     

     

    * * *

    (посв. ДХ)


    Поэт гниет с языка,
    турист гниет с рюкзака,
    рыба гниет с головы,
    а этот город — с невы

    смотри, идет над невой
    поэт, по виду — живой
    с дубинкой и рюкзаком,
    с отрезанным языком

     

     

     

     

    Тень

    кормящий голубей на питерском болоте,
    он выглядит глупей, чем птица в самолете

    (Август Б.)


    он жив и даже не постарел,
    сидит, покачиваясь слегка
    слегка похожа на пистолет
    тень его башмака
    слегка похожа на постамент
    сцена подвального кабака

    читает про город и про метель,
    про баб и как умереть счастливым,
    он сам орел и сам прометей,
    себе терзающий ливер

    вот он слегка шевельнул плечом,
    и я увидел — дрожит слегка
    тень от шнурка, спусковой крючок
    в тени его башмака

     

     

     

     

    abnormal

    эпилептики — лучшие правители и полководцы,
    шизофреники — лучшие поэты и живописцы,
    вот удел остальных: молиться Богу, колоться,
    потреблять алкоголь, беситься с жиру, крепиться

    или стать имитатором, то есть скакать, как буйный,
    на деревянном коне, зовя его росинантом,
    но такие мужи доверяют плачу кальпурний,
    а боящийся смерти пасует перед сенатом

    кстати, был и кальпурний-мужчина где-то в уэльсе,
    его сын, пастушонок с нехитрым именем патрик
    доверял голосам и, однаждв "покинув рельсы",
    не упал, а взлетел; вот такой чудесный припадок

     

     

     

     

    сочинение про малую родину

    Здесь льют в себя балтийское лекарство
    худые доны местного палермо,
    здесь тянется мое Кавалергардство
    и вбок уходит сразу за Шпалерной.

    Здесь есть дома, потертые как джинсы
    с железными ширинками парадных,
    здесь охраняет бдительный Дзержинский
    покой дворцов партийно-аппаратных.

    С колясками гуляют беатриче,
    с мигалками — коляны и вованы,
    и на людей, потемен и тавричен,
    глядит из башни Вячеслав Иванов.

     

     

     

     

    весеннее

    при мартобстреле
    стороны улиц, глядящие на юг,
    наиболее опасны

    при мартобстреле
    женщины, вдохновенно гладящие мини-юбки,
    наиболее опасны

    при мартобстреле,
    наплевав на погодную пасмурность,
    в магазинах поют миннезингеры,
    в автобусах — менестрели

    грядущеe лето славят,
    грядущие отпуска
    и мне кричат: — пой, мол, с нами,
    а я молчу, не пою

    в марте меня охватывает
    самоубийственная тоска
    и охота гулять под окнами,
    что выходят строго на юг

     

     

     

     

    бродилки

    мы по будним дням вставали бы в семь утра,
    я включал телевизор, ты готовила бутерброды,
    через сорок минут — "любимая, мне пора",
    и мусолить годы, да на хрен такие годы

    лучше так: по субботам ложились бы в семь утра,
    отпуска — Амстердам, Сидней или Сан-Диего,
    два десятка других холодных и теплых стран,
    где кабак для чрева и комната для ночлега,

    остальное — импровизация — море, река, бассейн,
    ты бы вспомнила инглиш, я выучил итальянский,
    чтоб ходить не с толпой туристов и скучным гидом, "как все",
    а вдвоем — по Фриско, будто по Красноярску

    я купил бы старинную маску или же амулет
    в захудалой лавке, вдали от больших маршрутов,
    и в конце дорог был бы Рим, ибо города лучше нет,

    у себя на кухне, одна, завернувшись в плед,
    ты мечтаешь о Цезаре, но выбираешь Брута

     

     

     

     

    игра в фанты

    Первому фанту —
    кожаный фартук
    и острый нож мясника.
    Второму фанту —
    четыре инфаркта
    и смерть от руки
    первого фанта
    за нежную мисс Никак.
    Первый фант говорил: — Уймись!,
    второй хватал за бикини мисс,
    забыв про сердечный шунт.
    "Когда соседи пришли на шум,
    у первого фанта кровь по ножу" —
    писал впоследствии третий фант,
    милиции лейтенант

     

     

     

     

    старое зимнее чуть книжное

    так убить пересмешника,
    так мэлвилл и через лужи,
    так дядя том перед смертью
    молвил: — o, bitch’er стоу

    так девочка и подснежники,
    солдат оловянной ложки
    подвиги дикасэндьи,
    сойеровы истории

    так в ранних семидесятых
    живут мои могикане,
    так в поздних семидесятых
    ланкастер идет на йорка

    суок закрутила сальто,
    зима кружит близ диканьки,
    нет фрейда и нет де сада,
    еще не приходит санта
    и ярко звезда на елке

     

     

     

     

    * * *

    низкое небо — горе клаустрофоба,
    спуститься по лестнице — как подняться из гроба,
    дряхлые дракулы, глотнув валерьянки и брома,
    все же не спят ночами, "листая брема",
    по счастью, не стокера,
    худые, нестойкие,
    попивают бульон,
    порастают быльем,
    тянут перепончатые крыла
    к телефону, дрожащему на деревянном стуле:
    "та, из двадцать шестой, вчера умерла,
    интересно, кого поселят в двадцать шестую"

     

     

     

     

    Кухня. Справа от входа. Утро

    Булочка с кокосовым кремом —
    это ли полноценный завтрак, Мария?
    что поделать, но утром субботы похмельный тремор
    не дает заняться толком кулинарией

    Как болит голова, Мария, особенно справа, будто
    кто-то мнет височную долю, меняя русла извилин,
    в бутерброде моем кокосовый липкий бутер —,
    в перспективе — Москва, а после, кажется, Вильно

    Но до этого надо дожить, Мария, дожить до командировок,
    отпусков, юбилеев, праздников, фестивалей
    мне не плохо, Мария, мне просто очень херово
    и болит голова, особенно справа...
    Vale!

     

     

     

     

    Фамилион

    мог бы жить и во Франции — Париже или Версале,
    фамилия подходящая, не Кушнер и не Кенжеев,
    завел бы подругу с темными короткими волосами,
    беззащитным взглядом и родинкой у основанья шеи

    она приезжала бы вечером на маленьком ситроене,
    консьерж ей кивал приветливо, мол, "бон суар, с’иль ву пле",
    а я бы ждал на диване в приподнятом настроении,
    в мечтах и еще, как водится, в абсенте и конопле

    лети, наш волшебный парусник с зелеными парусами,
    как ты красива, родинка, у основанья основ,
    пусть нам завидуют жители Парижа или Версаля,
    пусть нам завидуют русские, которые Иванов

     

     

     

     

    Дирижабли

    Дирижабли мизерабли,
    надувные баклажаны,
    улетайте — "криббле-краббле" —
    в удивительные страны.

    Мы, блаженные, охрипли,
    повторяя заклинанье,
    повторяя "краббле-криббле"
    андергансохристианье.

    Ни к чему нам вегетабли
    в огородах голубиных,
    ваши слезы — облакапли,
    театральны, коломбинны.

    Что там снизу — зонт ли, гриб ли,
    что там сверху — дом ли, Бог ли,
    мы замерзли и промокли,
    улетайте. "Краббле-криббле".