Альманах "Присутствие"
 Альманах акбар!
#  33  
от 22.03.2006        до 22.06.2006

 

 

 

 Екатерина Полянская

 ДОСЛУШАТЬ  ПАУЗУ

 

 

 

  • "На продавленной койке больничной..."
  • "Лейкин однажды по пьяни..."
  • "Там, где гарью и талью..."
  • "Я на левое ухо — Бетховен..."
  • "Кружится пух. Изнанка бытия..."
  • "Лишь вечер выйдет за порог..."
  • "Девочка в музыкальном классе..."
  • Возвращение
  • "Когда рокочет яростно и глухо..."
  • "Неужели..."
  •  

     

     

     

    * * *

    На продавленной койке больничной
    Он лежал — без особых примет,
    Аккуратненький, бледный, приличный,
    От одышки страдающий дед.

    Я о нём знала самую малость,
    А конкретнее — что, по всему,
    Задыхаться недолго осталось
    На казённой кровати ему.

    Он сказал мне: "А вы напишите
    Что-нибудь о ромашках в цвету.
    Я давно уже питерский житель,
    Но, бог даст, оклемаюсь — прочту".

    То ли я "проплясала за плугом",
    То ли голос мой слаб и нечист —
    Но вскипает ромашковым лугом
    Предо мною нетронутый лист...

     

     

     

     

    * * *

    Лейкин однажды по пьяни,
                    взглянув в мои честные очи,
    Ласково вымолвил: "Сволочь!
                    Не любишь ведь ты никого..."
    Я устыдилась и тут же,
                    времени зря не теряя,
    В срочном порядке влюбилась
                    в этого... как бишь, его?..

    Впрочем, не важно, поскольку
                    всё кончилось очень печально —
    Снова бедняжку поэта
                    в рай не пустили грехи...
    Прав был учитель — как сволочь,
                    светлое, в общем-то, чувство
    Я совершенно по-свински
                    враз извела на стихи.

     

     

     

     

    * * *

    "На асфальт упаду..."

    Иосиф Бродский

    Там, где гарью и талью
                    пахнет мартовский снег,
    Мы с тобой заплутали
                    и остались навек.
    Ты замёрз в карауле,
                    я убита в бою,
    Мы с тобою заснули
                    в петербургском раю.

    Голубиною стаей
                    в перекрестии рам
    Наша вечность истает,
                    и останутся нам
    Отзвук детского смеха,
                    на асфальте круги,
    Торопливое эхо,
                    в подворотне шаги,

    Флейта на вахт-параде,
                    вечный призрак весны,
    Два гроша христа ради,
                    чёрно-белые сны,
    Плеск весла и лукаво
                    усмехнувшийся блик.
    Да ещё переправы
                    затянувшийся миг...

     

     

     

     

    * * *

    — Извините, я немного Бетховен на это ухо.
    — Хорошо, что не Ван Гог.

    (из разговора)

    Я на левое ухо — Бетховен,
    А на правое ухо — Ван Гог.
    И герр Питер средь разных диковин
    Меня б заспиртовал, если б мог.

    Но сравнения падают в лузу,
    Словно шарики. Так, например,
    Я на правое око — Кутузов,
    А на левое — явно Гомер.

    Я — Маресьев на левую ногу,
    Хоть ты смейся, пожалуй, хоть плачь.
    А на правую ногу, ей-Богу,
    Я ? Джон Сильвер, искатель удач.

    И без всякого газа и флера
    Я скажу, чтоб прошибла вас дрожь:
    Я на левую руку — Венера,
    А на правую — Нельсон. Так что ж?

    Что там уши да очи — взгляни-ка:
    Я на самом-то деле, увы, ?
    Просто Самофракийская Ника
    В отношеньи своей головы...

     

     

     

     

    * * *

    Кружится пух. Изнанка бытия
    Сочится сквозь окно неодолимо.
    Я — не хочу. Пусть проплывают мимо
    Железной кружки тонкие края.

    Кружится пух. Подкисшее вино
    Течёт в ладонь из кухонного крана.
    И на Разъезжей или на Расстанной
    Я упаду — не всё ли вам равно...

     

     

     

     

    * * *

    Лишь вечер выйдет за порог,
    И щёлкнет ключ в замке ?
    Серебряный единорог
    Спускается к реке.

    И еле слышно в лунный щит
    Ладонью бьёт волна,
    И ветер кожу холодит,
    И длится тишина.

    Среди высокой тишины
    Дрожит воздушный мост,
    Сияют, в гриву вплетены,
    Лучи далёких звёзд.

    Мерцает серебристый свет,
    Стекая по спине,
    И свет иной ему в ответ
    Вздыхает в глубине.

    Плывёт воздушный хоровод,
    Струится млечный ток...
    Он в воду медленно войдёт.
    И сделает глоток.

    И в вышину протянет взгляд,
    Пронзая звёздный прах,
    И капли света зазвенят
    На дрогнувших губах.

    И полетит высокий звон
    В чужую ночь, во тьму,
    Чтоб улыбнулся ты сквозь сон
    Неведомо чему...

     

     

     

     

    * * *

    памяти Виолетты Абрамовны Ведерниковой —
    моей учительницы музыки

    Девочка в музыкальном классе
    Едва высиживает за инструментом
    Положенное для урока время.
    Она уже отбарабанила гаммы,
    Она несложный ноктюрн сыграла
    И за часами следит украдкой.
    Нет, музыкантом она не станет.

    Учительница, как печальная фея
    С именем сказочным и певучим,
    Слегка покачивает головою
    И говорит: "У тебя такие
    Лёгкие руки, послушные пальцы.
    Играешь ты достаточно бегло,
    Быстро схватываешь всё, что нужно,
    И только терпения не имеешь,
    И не умеешь паузы слушать".
    Взяв карандаш, она прямо в нотах
    Над паузой пишет слово "Дослушать!"

    Женщина, притащившись с работы,
    Семью накормив и посуду вымыв,
    Робко присаживается к фортепиано
    И, разогрев непослушные пальцы,
    Играет ноктюрн, довольно коряво.
    Заметив над паузой слово "Дослушать!",
    Слушает, как между двух аккордов
    Падает жизнь, замирая эхом,
    Как тишина поглощает время,
    И еле слышно вздыхает вечность...

     

     

     

     

    Возвращение

    И вот однажды я вернусь домой,
    И не узнаю дом. Да нет, едва ли...
    Ведь не такие царства погибали.
    Другие... Не такие... Боже мой! —

    Я прохожу во двор сквозь пустоту
    Безвременья, средь декораций дома,
    В котором всё до мелочи знакомо:
    Вот окна, где герань всегда в цвету,

    Вот лестница... Но как она кружит!
    И в номерах квартир неразбериха...
    И непонятно, где тут вход, где выход,
    Куда ведут все эти этажи.

    Вот циферблат в футляре-кожуре,
    И непреклонность римских цифр литая,
    Пятно на потолке, как запятая,
    И трещины неровное тире.

    Но стрелки на часах — они дрожат,
    Вгрызаясь в бесконечность, будто свёрла...
    А воздух, что со свистом входит в горло,
    Так холоден и до предела сжат.

    И каждый новый маятника взмах
    Свободней предыдущего и шире,
    И на часах всё тяжелее гири,
    И тяжелее гири на весах.

    И бьют часы. И, снова в пустоту,
    Я, взвешенная пристально и честно,
    И найденная слишком легковесной,
    Лечу и исчезаю на лету...

     

     

     

     

    * * *

    Когда рокочет яростно и глухо
    В тугих стволах берёзовая кровь,
    И рыжий месяц выгибает бровь
    Над воробьиным, нежным, вербным пухом,

    И в лужице высоким звёздным светом
    Дробится фонаря обычный свет ?
    Оно приходит — сотни раз воспето —
    И всё-таки ему названья нет.

    Сквозь камень прорастающие всходы,
    Из тьмы небытия призыв "Живи!",
    В неволе — обретение свободы,
    Из нелюбви — рождение любви...

     

     

     

     

    * * *

    Неужели,
    о Господи, неужели
    я и правда нужна Тебе только такой:
    с этими мыслями
    о том, где чего можно купить подешевле,
    о том, чего приготовить,
    и чтобы надольше хватило.

    Неужели
    я нужна Тебе вот такой:
    c этим жалобным раздражением:
    "Ах, только не трогайте!..",
    с этим усталым смирением,
    с этой одышкой
    в стягивающейся петле
    одного и того же маршрута.

    Неужели
    я нужна Тебе именно
    с этой вечною дрожью:
    А что ещё Ты отнимешь?
    Любимых? Друзей?
    Лёгкий дар
    Тобою же данного Слова?

    Неужели
    Тебе и впрямь нужен пепел?
    Зачем?
    Что Ты им хочешь удобрить?..